Сергей Николаев, Санкт-Петербург

\"\"
* * *
Осень. Долгие дожди,
обнажился лес печальный, –
вскрылся хаос изначальный
камня, воздуха, воды.

В нём подробна тишина –
эпос долгий с продолженьем.
Грузди служат утешеньем –
шляпка скользкая черна.

Лист прилипший отряхну,
погляжу на паутину:
«Жизнь прошла наполовину.
Что за притча? Ну и ну!

Впрочем, что же я? Верняк,
что ещё денёк не прожит!»
Ветер весь туман створожит
и разгонит просто так.

Я пришёл за ним сюда,
а в душе ни кошки дохлой.
Остальное – сурик с охрой
да небесная вода.

* * *
Дотянуть бы, дай Бог, до зимы.
А потом тишина, белизна,
над уснувшим посёлком дымы
и луна, как сазанья блесна.

Купим в городе жёлтый лимон –
чай целебный часами гонять,
если вдруг принесёт почтальон
письмецо, то ответ сочинять.

Ну, а если навалится зло
по-медвежьи, всей тушей хандра,
есть лекарство у нас – ремесло
рифмовать пустяки до утра.

Темноты промороженный пласт
отслоится с рассветом, и мы
перечтём «Одиссею», Бог даст.
Доживём, может быть, до весны.


 
* * *
Мохнатый плед – акрил и шерсть –
и книга – Мандельштам –
о том, что жизнь – скорее, жесть,
чем сладкий мёд. А там
проснёшься утром: голова
и поясница – всё
болит! Проклятые слова!..
Но всё-таки везёт,
что у меня обиды нет
на то, что жизнь страшней
напалма, водки и ракет,
ведь именно над ней
прозрачный свет звезды горит
хозяйка-ночь светла,
пока мохнатый плед хранит
на две души тепла.

***

Бедная девочка, для беспокойства
нету причин – я всегда возвращаюсь.
Деться куда же? Я, знаешь ли, просто
жить без того, чтобы крепкого чаю

выпить с тобой, не умею. А кроме,
есть для беседы душевной предлоги:
всё, что у нас ни случается в доме,
всё, что ни встретится где-то в дороге.

Сядем за стол, и свечи новогодней
пламя запляшет в зрачках удивлённых.
Знаешь, мы стали намного свободней –
ни деревянных уже, ни зелёных.

Всё же прости, если чем провинился.
Нынче по крупному счёту сдаётся:
смерть и любовь – генераторы смысла.
Что же, целуй меня, бедное Солнце!



* * *
В безумном снега тарараме
липучей тьмы пласты снаружи.
С пургой-хозяйкой вечерами
знакомый бес в окошке кружит.

Пойдёшь на улицу – ветрище
сбивает с ног и за посёлком,
как зверь, во поле воет-рыщет.
А дома всё лежит по полкам:

два тома Пушкина и компас,
ремень и нож для путешествий.
Ты, жизнь, я думаю, не пропасть,
а поиск новых соответствий:

печали – пьяному веселью,
рабов несчастных – господину…
Всё снег и снег летит на землю –
в твою густую сердцевину.

***

* * *
Наш мир похож на ящик,
в котором свет дрожит,
но человек скорбящий
устал на свете жить.

Он в комнате приладил
шнурок себе на грех.
А ночь, как в шоколаде
обвалянный орех.

Плывёт по небу Месяц,
и ели в серебре.
А человек – не смейся –
сочувствует себе.

Он петельку снимает,
выходит за порог
и видит, как сверкает
нетронутый снежок.

Где звёзды в середине
печали мировой,
фонарь качает синий
разумной головой.


* * *
Все поэты – о политике,
поэтессы – о любви,
об упадке пишут критики
и вздыхают: «Селяви,
авторы все нынче нытики!»

Если ж тексты вдруг появятся
о делах каких иных,
«Вот занудство! – ты, красавица,
повторяешь, и пых-пых
сигареткой, – Не-е-ет, не нравится!»


* * *
Помню, на Волге татарин Равиль
мрачно бубнил: «Говоришь,
лучше России один Израиль?
Ну, хорошо тебе, ишь!»
Мне, в самом деле, тогда повезло –
много писал, а в руках
лодки-судьбы золотое весло.
Ночью же, вся в огоньках,
степь наплывала. Но где-то болел
новый вопрос: почему
столько печали на этой земле?
Разве другую страну
я выбирал? Например, Израиль?
Всё выбирала судьба!
«Ба, – ухмылялся татарин Равиль, –
как ты уедешь туда?»

Много воды утекло, а сейчас
вещи пора собирать.
Может, жена, переделают нас?
Выучат не умирать?


* * *
В углу новогодняя ёлка:
гирлянды, снежинки, шары,
звезда, и в сугробы из хлопка
серебряный крестик зарыт.

К тому же, припас я на ужин
рябиновки треть бутыля.
Гляди-ка, за окнами вьюжит
и ветер грызёт удила!

Давай, на свечах погадаем:
судьба занесёт нас куда,
каких мы дровец наломаем?
Эх, жизнь трын-трава! Лабуда!

К тому же и стерва, однако!
Как нас подгоняет!.. Вот, ах,
то где-то залает собака,
то вьюга свистит в проводах…

* * *
А стихи, как хорошие специи, –
и щепотки хватает одной.
Проезжая в машине по Швеции,
«Боже мой, – говоришь, – Боже мой,
как живут они вовсе без мусора?
И заборы не строят совсем?».
Как рифлёные шины ленд крузера,
катит сложная жизнь по шоссе.
У неё ни желанья, ни времени
проявить к чужаку интерес.
Ты следишь за живыми оленями,
видишь горы и сказочный лес.
Повернёшь, и откроются домики
аккуратные, как пирожки.
«А у нас, – говоришь себе, – гомики
тоже есть и другие грешки!»
«А у нас, – говоришь себе, – многие
ради денег живут!.. А у нас…».
И смеёшься своей демагогии:
«Отдалённое сходство!.. Я пас!».


* * *
Я кормил комаров на карельских болотах,
жрал с тифозным солдатом снежок на Урале,
на базарах мытарился в южных широтах,
в общежитии пил на Обводном канале.
И теперь, обналичив судьбы сбереженья,
я скажу: эта жизнь, завалившись с вокзала,
показала мне всё, чем богата с рожденья,
словно пьяная баба, что юбку задрала.
С любопытством хирурга,
вспоровшего брюхо,
я смотрю на неё без какой-либо позы,
и тоска мне, ворочаясь в черепе глухо,
выжимает из глаз безутешные слёзы.


* * *
Белее молока единорога,
суровее Читинского острога,
над Петербургом северная ночь.
Бессонницу стараясь превозмочь,
садишься на зелёную скамейку:
«Приснись, окно в Европу, человеку,
которому свободы на глоток!»
«Деньжата есть, парниша? Молоток!
Не дрейфь! Солдат ребёнка не обидит!»
Очнёшься и шепнёшь под нос: «Овидий
не так был одинок в чужом краю».
Подставишь под холодную струю
фонтана свой расквашенный затылок,
и тот, что допивает из бутылок
оставленных, старик тебе: «Сынок,
не бойся – ты ещё не одинок,
ты тут пока с улыбочкой кретинской,
а не бредёшь по тундре Воркутинской».


* * *
Ну вот, не спится каменному льву,
и призраки гуляют по Фонтанке.
По водам Леты питерской плывут
огни, воспоминания и банки.

А мы с тобой скучаем, чудаки,
солдатики из клея и картона.
И голуби, покинув чердаки,
слетаются на крошки от батона.

Проснуться бы, увериться: душа
отзывчива, как летняя прохлада,
где женщины с колясками спешат
к фонтану Александровского сада.


* * *
В больнице, на войне или на зоне
росток души пускает наше тело,
как семечко на жирном чернозёме…
И я был там. Кому какое дело,
когда бы не поэзия, не пара
оплаченных страданиями истин?
И тянется зелёная чинара
к роскошным облакам
небесно чистым…

.

Loading...
Loading...