Арсений Ли


Постоянно публикуется в журналах "Урал", "Волга", "Арион"

ДОЧКИ-МАТЕРИ

1.
Девочка смотрит в окно,
очень внимательно смотрит.
Нет ничего,
    кроме вагона во тьме.
Электропоезд движется
в сказочный город Лобня.
Мама зевает в раме,
в самой её глубине.

2.
Сколько бы ни было, она, та же девочка:
первый бант — белый-белый,
первый поцелуй — смятый и скомканный.

Старая, брошенная и некрасивая,
она катит в своё Лианозово.

Повеситься-повеситься-повеситься.
Дура-дура…

* * *
Люди в метро страшны —
вот тебе ад земной,
перемещенье тел,
лучше молчи со мной.
Ртов шевеленье и
белый подземный свет…

Что-нибудь о любви.
Голоса нет.



* * *
Не жалобы рифмованные и
не сальное исчадье пубертата —
решил и переехал в тридцать три
туда, где в двадцать жить хотел, когда-то.

Над Яузой загаженной бродить,
плевать с моста в заплёванные воды,
внимательно искать и находить
повсюду подтверждение свободы
выбора и верности его.

Полгода наслаждаться миром этим,
по осени опять увидеть дно.
Замыслить новый переезд за этим
ещё один, уснуть у фонаря
на южной оконечности Европы.

Луна рисует контур корабля.
Завидна эта биография и география
прилив лобзает стопы.


* * *
Закрой глаза и посмотри вокруг
придуманный овеществится вдруг
и станет обитаемым на время.

Сомкни плотней, смотри не открывай
пусть с грохотом уралвагон-трамвай
тебя мотает по кривому кругу.

И вызванные в эту чехарду
опять живые, спят в своём аду,
не открывай, пусть отдохнут немного.


* * *
Давай, поэзия, умри уже скорей
не распаляй бесплодные надежды
уста безвольно разомкни и вежды
сомкни.

Не может статься, что бы хорошо,
всё завершиться очень, очень плохо.
Влюблённость — дура лживая, эпоха
равнодушная и ты.

Ну, что, давай, тихонько шелестя
скорее виртуальным, чем бумажным,
а всё — чужим, беспомощно вчерашним
черновиком — перебели.


POP-ART

Сердце бедное, — глупый резиновый мяч,
не скачи, не скачи.
Это детский, до боли, проигранный матч,
череда одинаковых неудач
и потерь незаметных почти.

Осень, если не жизни, то молодости.
Я от скуки тебя сочинил
чтобы сладкая мука,
чтоб чёрная кровь,
что бы не было сил, —

Ангел смерти, жеманница, пытка моя,
улыбнись мне накрашенным ртом,
а глаза, невозможные, злые глаза,
на потом.

* * *
Год неволи сознательной, —
сытый, беспомощный год.
Пожалей себя, клерк, —
Поканючь — не везёт, не везёт.

Всю неделю бездумно
Шагай, выдавай на-гора
Набирайся по пятницам
Глядь, и суббота прошла.

Фантазируй о бегстве безумном
В чужую страну.
Жди зарплаты,
таись и немотствуй
Готовься ко сну.

* * *

…Как сумасшедший с бритвою в руке.
А. Тарковский.

Чем же теперь оправдаешься, обормот
за всё, чего не было и всё, что на деле было.
Так и стоишь, озираясь, а время глядит вперёд
и улыбается страшной улыбкой дебила.

Вроде не финка, но что-то блестит в руке
может-быть лёгкий, переносной фонарик.
Капелька крови на правой твоей щеке —
ждёт не дождётся возмездия злой комарик.


Τερψιχόρα
Черты грубы и неумелы
как будто делал ученик,
но тела, ветренного тела
неподражаемый язык.

Пляши, безмолвная подруга,
не узнаваема ни кем.
Ни имени, ни даже звука.
Я нем.

RUS
1.
Здесь всё, о чём ни скажешь,
Всё молчит.
Тщедушный сад и ветхая ограда,
И карандаш часовни в гуще сада
Без грифеля торчит.

2.
Однажды в краеведческом музее —
когда-то церкви, церкви и сейчас —
я сковырнул со стенда о героях
родного края
нерезкий желто-серый фотоснимок —
немного всё-же странный для музея —
товарищеский групповой портрет.

3.
Как охотники над трофеем
над обломками самовластья
принимали картинные позы
четыре тени.

4.
Графит на обороте полустёрся —
не разобрать ни даты ни фамилий...
А впрочем — даже лиц не разобрать.

5.
Дай-думал — сохраню.
Не сохранил.

* * *
1.
Кто придумал в чернила
вливать молоко по ножу? —
торопливый восход я на пирсе с тобой подожду
цокнет рында как в вату, туман подымается, лодки бубнят,
рыба дремлет в пучине, тяжёлый блестит виноград.

2.
Плачь, Психея, слюнявый девчоночий рот разевай, до ушей город детских мечтаний и взрослых забот крепдешиновый ветер, прошей. Сумасшествуй, осенняя музыка, жги неопасный огонь. Упадай, голова воспалённая, на ледяную ладонь. Изнурительна детская-детская глупая связь, лето кончилось. Сказка закончилась. Оборвалась.

* * *
Пахнет мочой и мёдом на старом колхозном рынке.
Басмачи с бензокосами бреют газоны Стромынки.
Вольно мне рифмовать полуботинки-ботинки.

Девушка злая ушла, не сказав ни слова.
Я шнурую Кензо, рифма приходит снова.
— Счастья тебе, любимая, — на физии полшестого.

Где же наркотики-рокенрол и прочие сласти
Самогубительства? Боже, какие напасти!
Боже, какие мы нежные, но в нашей власти
строфу удлинить, слёзки вытереть, и следующей сказать — здрасте.


* * *
Чем же питаешься, муза, каким непотребством и дрянью,
стыдно сказать!
Где же твоё щебетание звонкое, свежее, прежнее,
где его взять?
С кем ты связалась, наложница, дурочка бедная,
кем же он стал?
Не улетай, существо прямокрылое,
это финал.

* * *
Лето, ленивое озеро,
крепкие икры дня
если ты всё же разлюбишь
не забывай меня.


РАЗЛУКА
— Мы въезжаем в тоннель — близорукий автобусный свет.
Машинально — вот деньги, мобильный, перчатки, билет.
Сколько ни проверяй, всё равно позабудешь одну.
Пусть себе обнимаются, глядя в карманную тьму
одиночества близкого. Тот же, кто их невзначай разлучит,
наблюдает в окно за мельканием тускло подсвеченных плит.     

* * *
Это большое тело, много в нём всяких штук,
за которыми глаз да глаз обязательно нужен —
Зубы и волосы, пальцы нелепых рук,
голос надтреснутый, верно, особенно голос.

Врать одинаково всем, не любить никого,
словно себя, точная, брат, наука.
Этот пустырь, прежде, просто сухой водоём.
Больше ни звука.

.

Loading...
Loading...