Нури Бурнаш


***

Во мне погиб историк языка,
а также его храбрый профанатор,
плюс братья Джеймсы - Бонд и Джойс, де Сад, де Га
и, кажется, Великий Комбинатор.
Пропали без вести во мне,  как  ветер в поле,
Гай Юлий Ким Ир Сен-Симон и Соломон,
спились Гоген, ван Гог, ван  Гогенцоллерн,
а с ними Габсбург, Ельцин и Бурбон.
Творцов, героев трупы и субтрупики
рядами синими, как небо, здесь лежат.
Стоп! - кто-то шевельнулся... вскинул руки...
А, это ты, любезный Герострат!





Картина

На этой картине, законченной только на треть,
а может,  на четверть, - кто знает доподлинно это? -
закатом откликнется чья-то далекая смерть,
растаявшим снегом – стих из чужого сонета.
         
На пыльном столе заваляется старый коллаж,
левее приткнется стакан недопитого кофе,
а в нижнем углу будет молча стоять персонаж,
немного Онегина  напоминающий в профиль.
        
И выйдет тогда небольшой натюрморт. Или  нет,
скорее - пейзаж из разряда абстрактных полотен.
Возможно, найдется здесь и непременный сюжет,
хотя для таких композиций  он, в общем,  не свойствен.
        
Ты знаешь, и вправду  на  этом холсте не нужны
ни вещи, ни лица. Забудем про них. Представляешь:  
на фоне сплошной, поглощающей все тишины -  
глаза твои - серою бездной, распахнутой настежь.
        



Ноктюрн                        
                      
Обернись: с тобою рядом
Наступает вечность чья-то.
Чей-то голос, чей-то профиль
Тихой музыкой звучат.

Посмотри: на небе звезды
Вырастают, словно гроздья,
Вызревают, словно строфы,
И однажды вниз летят.

Видишь: высоко над нами
Бог рисует свой орнамент
И устало трет пергамен
Без конца его стило.

Слышишь ли? Харон под нами
Водит свой челнок кругами,
Мерит реку берегами,
И скрипит во тьме весло.

Знаешь, средь полей широких
Нет травы,  мудрей осоки.
Нам она расскажет сказку
Про тебя и  про меня.

Ведь от счастья остается
Облако на сонном солнце -
И рассыпанные  краски
Замирающего дня.

Только осень. Только ночи.
Смерть все дольше. Жизнь короче


***
Omne animal triste post coitum


А после  снова видишь потолок
Взамен мелькнувшего  седьмого неба
Ты все еще - небрежный бог,
Вселенную лепящий слепо.

И грубый голос человечий
Еще не режет тишину,
И космос до начала речи
Младенческому отдан сну.

Еще не прозвучало имя,
Все ставящее на места.
Еще с тобой твоя богиня,
Не ведающая стыда.

Еще тепло чужих предплечий
Ты ощущаешь как свое,
Еще таинствен и беспечен
Твой легкомысленный полет, -

Но там, внизу, во тьме, в овраге,
От непонятной им тоски
Уже залаяли собаки -
И вечность рвется на куски.



 

Признание

Едва ли ведая, что крик –
Лишь частный случай немоты,
Слов громких не боишься ты
И храбро правишь стадом их.

Ты не боишься хрупких снов
Порвать цветную   паутину,
Ведь сонник, спутник твой старинный,
Всегда помочь тебе готов.

Ты знаешь все про зодиак;
Все – про любовниц Тома Круза;
И даже то, что кукуруза -
Уже не  афродизиак;

Что джаз, бедняга, вымирает;
Что Элвис вовсе не погиб…
Ты знаешь мой социотип.
Прости, что я его не  знаю.

Шутя любой загадки суть
Ты объяснишь добросердечно.
Нет, я не избегаю встреч, но,
Прости, но я тебя боюсь…


***


Упаду ли в любимое кресло
И, без смысла уставясь в окно,
Вновь увижу лишь профиль твой, вместо
Крыш, дождя, гаражей – все равно.

Уж прости, что мой глаз неразборчив,
Из случайных деталей творя
Образ твой – наугад, среди ночи,
Без аптеки и без фонаря.

Полночь падает, рушится с башен,
Накрывает всю улицу до
Перекрестка, направо, и дальше,
Где стоит, ожидая, твой дом.

Неподвластна рассудку, как мантра,
Ночь с безумием накоротке.
Кви про кво – что за абракадабра
Чертом вертится на языке?

Акварельное танго.  Иного
вернисажа не жди у окна.
Город скрылся, дождем заштрихован.
Город полночью выпит до дна.

Дождь летит до земли – и обратно.
Дождь бесшумно идет на носках.  
Только пульс, оглушительно-внятный  
Штрих-пунктиром стучит у виска.

В темных лужах - финальные титры
да бредет по дороге пустой
плавный пьяница, кем-то побитый.
Он -  в твоем долгополом пальто.

***



Ночь. Тихо дышит  камень,
Уютно плещет тишина.
И притворяются стихами
Невидимые волны сна.

Спит мир, кунсткамера столетий;
И в воздухе – стоп-кадром – снег -
Как будто нет тебя на свете.
И  нет любви. И боли нет.


***



Разведу костер поярче -
фотографий груду
я огню отдам,  а значит,
я тебя забуду.

Разведу подруг без меры:
в картотеке блуда
я припомню все примеры, -
но тебя забуду.

Разведу с женою мужа,
другом проклят буду,
заложу в ломбарде душу, -
но тебя забуду.

Пусть забудет нас, играя,
этот мир огромный!
…Только ты меня, родная,
 помни.


                    
Письмо

Прости, что написать не мог,
прости, что напишу нескоро,
но согласись, что монолог –
лишь половина разговора

того, на кухне – нам в окно
еще стучался куст косматый
и чайник, выкипев давно,
был как случайный соглядатай.

Что память нам?  Дружище Пруст
был образцовый инквизитор,
но в  этом мире, я боюсь,
случилось меньше, чем забыто.

И, право же, куда смешней
мук мнемонического ада
любимых фотографий взгляды -
безжалостен театр теней.

И, как всегда, в мерцанье линз
зловещей камеры-обскуры
невидим иллюзионист-
фотограф, гроссшпильмейстер Шулер…

Но - тс! – да буду я прощен.
Хотя, увы, Фомой и   числюсь,
я слишком счастлив все еще
для богоборческих бессмыслиц.

А знаешь, нам бы пять минут
из той поры хрустальной, чудной,
но… Но страшней простых зануд
сентиментальные зануды.

Перебирает старый шут
своих воспоминаний ветошь.
Прости, что я тебе пишу,
а я прощу, что не ответишь.

.

Loading...
Loading...