Ольга Брагина



***

буквы чертить на полу какого-то заштатного хостела,
где говорят на любом наречии, которого нет в словаре.
если попала на эту станцию - значит, страх навсегда отбросила,
что непрочитанным расписание останется. во дворе -
некуда деть аллюзии, дань позднесоветскому воспитанию -
что ни предложат, закончится прежде, чем очередь подойдет -
тихо подходишь с торца к небеленому зданию,
где посыпают утром щебенкой вчерашний лёд.
из разговорника несколько фраз повторяю приличий ради я,
и в батарее полоски считаю, последнюю пропустив.
с передовой тебе приносят латунную флягу радия -
там за углом даже очень недорого на разлив.
нет, твои родные проводники тебя, допустим, не бросили
на произвол растворения в роуминге чужом,
так что куда бы не занесло - всегда середина осени,
птицы филе трепыхается под ножом.

***
если вернемся с этой войны, с которой не бывает возврата,
штампом "прочитано", словно вина не толкала куда-то
в залежи снега соленые хлипкой апрельской постройки,
из-под полы наливали в стаканчик от кофе настойки,
"Если вернемся с войны, обязательно встретимся здесь же", -
думали, только сигнал поступал на радары всё реже.
об руку если успеем с тобой на последний в районе троллейбус,
двери закроются прежде, чем вспомнится имя. теперь нас
не различить в этих толпах приехавших с Юга торговцев.
если не хочешь войны, заблокировать почту готовься.
думали - лучше для всех, ибо в воду одну даже дважды
не опуститься, всегда умирая от зноя и жажды
пред отраженьем своим, что тебя повторяет, как будто
всю невозможность любви отменяет смирения чудо.
в блочных домах, где острим над поломкою лифта,
кражами лампочек, битым стеклом, у других-то
выхода нет - на последний балкон да под пули:
чем же еще заниматься под утро в июле.
мы промолчать не научены - всё-таки дело привычки,
и сигарета чадит на ветру, и закончились спички,
и говорим ни о чем, прежде чем, поезд свой пропуская,
вчуже подумать, не сломана ль тут спусковая.

***

горы покрышек, такси, где шансон до площади.
за независимость нужно крови пролить пару литров, сколько есть у тебя.
милая, все мы поляжем здесь как один, мы почти что лошади,
музыку эту впитав с молоком и уже любя.
горы покрышек снесут на задворки безымянного города.
дымом окутает близлежащие пятиэтажки, сквер.
не продадут АКМ без паспорта - мертвым нет чести смолоду.
по воробьям и пищалью картонною, например.
горы покрышек сожгут, удобренье площадок пеплом ли
там, где качели скрипучие и расхлябанной горки слив,
нами задумано было, но с родинами бездетными
лучше прощаться, напоследок не поговорив.
сколько есть у тебя, и в пространство шприца безвоздушное,
в пулю серебряную, не попавшую в портсигар,
больше не верю я. воскресенье теперь не нужно и
утро последнего дня для семейных свар.

***
в окне твоем бетонные коробки, взгляды робки
прохожих в черном из китайских рынков сбыта.
хоть список дел прочла и до конца, всё будет позабыто.
пройдутся строем мимо склада стройматериалов
обратно и туда, где спички в снеге талом
размокшие найти хотелось бы, но тщетно.
не бросила курить еще за столько лет, но
знакомый дом опять манил каверною подъезда.
оратор римский говорил... уже не интересно.
в окне твоем бетонный блок с огнями - супермаркет.
несут пакеты с головой капустною, и капнет
на талый снег еще воды, разбавленной портвейном,
остаток. новые бинты купить в галантерейном.

***

нет, мне не жаль ни февраля, ни октября, кладется зря
кусочек льда и пересохшего батона.
свержение всегда проходит незаконно.
и затеряться бы в толпе, но в людном переходе
лишь тяготения закон и расщепленья плоти
довлеет, мимо урн всегда летит сим-карта.
запомни номер назубок - кто знает, что там завтра.
когда безногие начнут опять дележ добычи,
не выведет на божий свет сестричка Беатриче,
ступеньки скользкие не видя под собой, во тьме считая.
когда в кафе "Девятый круг", где арифметика простая
велит еще одну разлить в картонный фикус
и девушку просить две революции на вынос,
и соус чили, острый, как мачете.
ну разве можно так, они же дети.
с раздробленным виском в своем земельном банке,
добро пожаловать, когда чужие полустанки
твою густую кровь не примут, как бы ни красна
была. что мне февраль, когда весна.
чернила спрятать, город инородным телом
посмертных снегирей на полотнище белом
хранит. она тебя выводит к турникету,
и ты ее почти простил уже за это.

***
не плакать больше нам на реках Вавилона.
трагических сюжетов, перебранки хора и гостей
приемник выключив, во тьме нашарив сонно
на стенке, где страны какой-то вождь, потом разлей
по третьей что ли, ибо сбились мы со счета.
дитя в коляске падает за три пролета, кинокамера строчит,
и шпулька вылетает, катится, вернуться в воды плода
мечтает. в черно-белом незаметен местный колорит.
но плакать больше сил нет вовсе, и теперь к войне готовься.
домашнее задание, в котором опечатки отыскал,
несешь учителю. с той стороны, где в небе мягкость ворса
сливается в одно с металлоломом скал,
не плакать ни о чем, слезы твоей не стоит ибо
вся кровь, что землю пропитала от дороги до
поселка, где в тебя теперь стрелять могли бы
под арию Манон Полины Виардо.

***
орел двуглавый надвое расколот, нищий голод,
ничем не утолимый, топит - в солод
теперь кладут какой-то белый горький порошок,
поскольку наш народ отходчив, но жесток.
Матильда прячет фермуар в буханке черствой,
не может юнкер так покинуть пост свой
и с ней бежать куда-нибудь в подвалы Риги,
о чем потом не суждено узнать из книги.
для человека, что разрушить культ обязан,
беспечен слишком, агентурной сетью связан
с варшавским драмкружком, где любят книгу "Санин",
весь мир мечтают в пыль, но режиссер уж ранен
не в левое плечо, а всё-таки левее.
с последней репликой он опоздал, за нею
приехала карета, и Матильда без обид
с Английской набережной в гущу вод глядит,
где плавает платок с английской анаграммой,
и вышивать крестом училась, умной самой,
конечно, не была - уму здесь всяко горе.
орел двуглавый спит, билет просрочен, вскоре
ни за руку схватит у темной подворотни,
ни целовать песок, где ты прошла сегодня.
английский пейзажист с фамилией бездарной
закрасит красным мост под пулею непарной.

***
где твой адрес теперь, избежала опять, непоседа.
не приходит к тебе хоть в порядке любовного бреда
объяснений рутинных, сорваться когда на CAPS LOCK,
мысль, рожденная ложью, хранимая как-то не впрок.
где твой адрес теперь, за каштановый цвет неба пыли
отдала бы жетончик трофейный, счастливый билет.
эта очередь знает, что всё здесь давно раскупили
и за черным стеклом никого безответного нет.
где твой адрес теперь - в пустоту камень падает глухо,
и когда наконец-то проснешься, свинцовостью век
закрываясь от мира, устанет жужжать эта муха
в телефонную трубку, где фон музыкальный поблек.

***

отвечаю, прости, с запозданием - впрочем, снег шел три дня.
пробирался дворами какими-то, дворник смотрел на меня
исподлобья. не заработал себе на гроб я.
падали с неба одни кукурузные хлопья.
первые десять верст не замерзла бы в горле колом,
чтоб под твоим окном языком прикоснуться голым
к ручке дверной, не смотря, что там прочит Цельсий
сердцу, которому глупо велеть: "Не бейся" -
не понимает речи оно людской,
из домофона вылитой нам с тоской.
волки затем появились со стороны проезда,
так что возницей пожертвовав - кто-то же должен вместо
ими растерзан быть на этой детской площадке,
ряженым чтоб на крови распевать колядки.
да, мы читали по звездам, но мы всё равно заплутали,
и на проспект нам удастся вернуться едва ли,
там где какао тебе разольют с карамелью,
так что опять притворись унесенным метелью.

***
в зеленых плакали и пели, карельские черные ели
молочным льдом над ухом проводника звенели,
пассажир на бумаге верже рисовал трансформатор Теслы.
больше река, по которой ты плыл, не воскресла.
скована льдом, расступиться могла бы, но слепо
тычется в роли Жизели в подставку Лиепа,
чай разливается черный сплошной со слоном,
пассажир вспоминает из школьной программы бином,
льется турецкая песня по проводу в уши,
нетопыри поджидают детишек снаружи,
и за окном затемненным темнее в пол-тона
движется грузовиков по поземке колонна,
дан им приказ, но не знают, где запад, где слом,
мимо которого им не проехать с трудом.
темная ночь, ассигнации тлеют в печурке,
и нерадивый слуга подбирает окурки
после гостей, для которых купили пломбир.
светоч пожаротушения (воздух был сыр,
так что дышалось легко, с хрипотцою ненастной)
всех угощал самолично заправленной пастой.
колом немела в груди, марганцовки раствором
радость, что мы растворимся в забвении скором
всех расписаний имперских твоих поездов.
вот и меняют вагоны, проехав Ростов.
кто-то приносит котлеты, картошку пюре.
вот выбивают ковры, и в соседнем дворе
пыль невозможная, что оседает на стенах.
вот пионер этих прерий какой-нибудь Енох
их подзывает: "Загадку вот вам загадаю".
не приближает сознание смертности к раю.
кто бы ни дернул стоп-кран - это штраф семь зарплат.
не разбирает кривая, кто не виноват.
больше река, по которой ты плыл, не замерзла,
и поселяне косились на тонущих косо -
били бы точно багром, только Красная книга
всех оправдала по их многознанию лихо.
вот разменяет тебя станционный смотритель -
десять таких же получит и новенький китель.

.

Loading...
Loading...