Руслан Кошкин. Своё

Стихи публиковались в журналах «Наш современник», «День и ночь», «Волга. XXI век», в «Литературной газете», в газете «День литературы», в антологиях «Русская поэзия. XXI век», «Антология военной поэзии», на интернет-сайте «Российского писателя» и ряде других центральных и региональных изданий. Автор 2 книг стихов. Член Союза писателей России.
Участник конкурса «Купина неопалимая».


                                     
 
СВОЁ

Беспокоиться не изволь:
не пройдут ни печаль, ни боль.
Или так: наряду с судьбой,
всё твоё – навсегда с тобой.

И печали, и боль, и крест.
Всё, что было, и всё, что есть.
Всё, что выписано в судьбе,
всё – твоё, и навек – в тебе.

Всё, с судьбой твоей наряду, –
кровью писано на роду.
Потому тебе, человек,
своего не избыть вовек.

Потому и принять своё –
всё равно что изгнать навьё,
пасть и снова подняться ввысь,
погибать и спастись.
 
 
ИЗ РУИН

То ли тяжкие оковы пали,
цепь времён ли кто-то оборвал –
без пол-литры разберёшь едва ли,
да и с нею разберёшь едва ль.

Толковать о том – пустое дело:
правды всё равно не обозреть.
Что же я всё пялюсь обалдело
на страну свою – руин посредь?

Поклонюсь я на четыре ветра,
обмахнусь я знаменным крестом
и от жажды Божьего привета
из руин Ему воздвигну дом.

Чем бы ни были они доселе,
в четырёх стенах – не в мире сем.
Приходи, Господь, на новоселье  –
погостить, а лучше насовсем.
 
 
*  *  *

Вот какого надо "беспредела":
бить – наотмашь, и любить – навзрыд.
Чтоб душа звенела и гудела.
Чтобы всё – вразнос и на разрыв.

Радость и веселье – без оглядки.
Горечь – полной мерой и до дна.
А судьба – с неё и взятки гладки,
потому задаром и дана.

Слышишь звон зазывный бубенцовый?
Что там? Свадьба? Гульбище? Разбой?
Побоку запоры и засовы!
Не тебя ль зовёт он за собой?

Нет на это лучшего ответа,
чем вдохнуть и выдохнуть простор –
и в луга ночные, где от века
на паях со звёздами – костёр.
 
 
ПРОПЕЛЛЕР

Не то над палёным афганским нагорьем,
не то над кавказским хребтом
своим – на спасенье, бандитам – на горе
Ми-8 мотыжил винтом.

Не зря перед ним и вершины робели.
Но есть всему срок и черёд.
Разрывом снаряда сорвало пропеллер –
и рухнул в провал вертолёт.

Но странное дело: в лепёшку вертуха,
огонь по ущелью и дым,
а винт, к изумленью пальнувшего «духа»,
продолжил полёт невредим.

Года под откос. Но доносится глухо
пропеллера гул маховой
порою до всякого чуткого уха,
пыль вихрится над головой.

И садит порой по винту батарея,
не видящая наперёд,
что без толку это: ни стингер, ни время –
ничто летуна не берёт.

Над кручами реет он призраком, тенью,
на горних парит сквозняках.
По чейному только веленью-хотенью –
внизу не сойдутся никак.

Кивают на правую сторону эти, 
иные налево плюют;
одни салютуют ему, словно дети,
другие поносят салют.

А грозный пропеллер, архангела вроде,
решает задачу свою:
мотыжит себе на нетутошнем фронте,
в неявленном бьётся бою.
 
 
ОБЩИНА

Занимается зорька над станами спальных районов.
Поднимается солнце на общее правое дело.
Будет славным денёк. Будут светлыми встречные лица.
Здравствуй, день. Здравствуй, солнце, земля, земляки и землячки!

Что замялся, земляк? Не припомнишь никак моё имя?
Назовёшь меня просто – «товарищ» – и не ошибёшься.
Эй, товарищ! И как же мы жили без этого слова?
Сколько в нём правоты и некупленного благородства!

Ведь товарищи все мы по общему правому делу –
реконструкции мироустройства посредством Общины.
Без наганов и нар. Никаких воронков и расстрелов.
Ни бахвальства, ни скверноприбытчества, ни мшелоимства.

Только братство и радость от общего правого дела,
от всеобщей любви и от неподдельной свободы.
Здравствуй, день. Будешь славным ты милостью Отчей.
Становись, поднимайся, Община! Тебе – мирозданье.
 
 
ПОЧВА

Уставши от политкорректности,
зову своими именами
и исповеданья, и этносы,
и пропасти, что между нами.

С обрыва на краю отечества
я в пропасть прокричу о вёрстах,
но в гулком эхе человечества
родное мне не отзовётся.

Бездонна, словно твердь небесная,
зияет пропасть пустотою,
и духи лжи и чужебесия
взвиваются над бездной тою.

От отвращенья – не от робости
(о ней не может быть и речи!)
я отшатнусь от края пропасти
и ухвачусь за почву крепче.

Корнями, нитями, наитьями –
держи, родная, взгляд мой острый.
Спасительны, когда пленительны
твои размашистые вёрсты.

Ты силой своего воздействия
возносишь сердце к поднебесью.
А почвенность – всегда естественна,
как дух, соединённый с перстью.
 
 
ПРОЩАЛЬНОЕ

Если зреет бойня,
если завтра в бой,
расставаться больно
больше всех – с Тобой.

Если быть разлуке
до скончанья лет,
буду в каждом звуке
слышать Твой привет.

Если быть в отводе
до скончанья дней,
горечь – горькой вроде –
наливай полней.

За Тебя – до дна я.
Выпьем по одной.
За Тебя, Родная…
– За тебя, родной…
 
 
НА ЗАРЕ
 
Будоражащий вид заревой:
по-за далью багрец с синевой
вперемешку. И тем согласуется он
с этим путаным светом, блажным до смешенья сторон.
 
Взбудоражен, стою на юру
и вперяюсь пытливо в зарю,
напряжённо пытаясь прошарить ответ
на вопрос немудрёный: закат это или рассвет.
 
Если дело – к закату, тогда
дальше лишь темнота, пустота,
а, возможно, и хаос, разруха, распад…
Если это – закат, значит, все по берлогам и спать.
 
Если это – рассвет, нипочём
ни нужда, ни тиран с палачом.
И не важно, что страшно и стол постноват.
Если это – рассвет, значит, время настало вставать.
 
Как ни вперивайся в горизонт,
взор препятствие не прогрызёт.
Но уверено сердце, что это – рассвет.
А для сердца живого других вариантов и нет.
 
А последнее значит одно:
рановато ложиться на дно.
И ещё: в этой вере я не одинок.
Ох, и славным же выдаться должен грядущий денёк!
 
 
ДУМА
 
Если вдруг оглядеться в пути – при езде
или пёхом – по нашим просторам,
поразит пустотою округа везде,
словно самым безбашенным вздором.
 
Но не имут пустынные дали стыда
за пустынность свою – и не думай,
ведь наполнена мнимая их пустота
под завязку великою думой.
 
Над могучим размахом лугов и болот,
над безбрежным лесным океаном
эта дума стоит как незримый оплот
вопреки головам окаянным.
 
С ней во благо любая творится из треб,
какова ни была бы потреба,
и скрепляются дали в единую крепь,
вширь и ввысь – от земли и до неба.
 
Ни циклон не помеха, ни злыденный ум
для её бытия-бытованья.
Не соперница ей никакая из дум,
даже самая передовая.
 
Ведь душою питает её – не молвой,
сам, бывало, себя обескровив,
и бесбашенный самый, и передовой
из великих народов-героев.
 
Вот стоишь одиноко в ночи луговой –
ни души бы казалось на вёрсты –
и немеешь от чувства, что над головой
у тебя не одни только звёзды,
 
что какая-то сила волненьем идёт
у тебя по душе и по телу
и глаза открывает на мнимость пустот,
приобщая к великому делу.
 
 
 
ИЗНЕСЕНИЕ
 
Это что за облако над нами?
Извыси спустилось и весит
пологом у нас над головами,
как бы проча знаковый визит.                         
 
Это что за молодец с дозором
к нам из облака того сошёл?
Ликом светел, но тревожен взором,
облачён в сиянье, словно в шёлк.
 
Это что за пламенные крылья
полыхают за его спиной,
создавая ощущенье гриля
на сырой поверхности земной?
 
Это что за горн (труба, фанфара)
серебрится в шуйце у него?
А в его деснице – горну пара –
что за меч сверкает огневой?
 
И к чему пытаясь нас привлечь,
он оставил нам и горн, и меч?
 
 
СВЕЧЕНИЕ
 
На улице свежо: мороз – за двадцать.
В такую стынь стремятся одеваться
теплей и выбирают путь короче.
Светает после долгой зимней ночи.
Дела, работа… Люди – врассыпную:
до школы – дочь, до садика – сынулю,
и на работу сразу же галопом.
Кому куда, а этот остолопом
среди одной из городских окраин
стоит себе без дела, неприкаян.
И, словно пугало на огороде,
лишь он один одет не по погоде.
На нём совсем не зимняя куртейка.
И та изношена и коротенька.
И непомерным выглядит разиней
без шапки он и в обуви не зимней.
Один лишь вид его в такую стужу
бросает в дрожь чувствительную душу.
Но чудаку на холоде не колко:
стоит, слегка покачиваясь только,
и широко разутыми глазами
он созерцает чуть не космос самый.
В таких глазах, в таком широком взоре,
наверно, поместилось бы и море,
да что там море, но и самый космос.
Тут растворяется мирская косность.
В зарю уставив телескопом очи,
о воскресенье что-то он бормочет
и прозревает что-то там такое,
что не даёт никак ему покоя.
Возможно, для обычных глаз овиты,
нездешние ему открыты виды,
и к ним-то, к образам иного рода,
устремлено сознание юрода.
А если приглядеться позорчее,
какое-то блаженное свеченье
во взоре у чудного ротозея
увидится, в душе раздумья сея.
В потёмках мира, в мареве житейском
(возможно, это отдаёт гротеском,
поскольку наблюдается не часто)
неброско два светильника лучатся.
Предзаревою дымкой утро снуло
в нутро их – зарядиться – заглянуло –
и, отражаясь в окнах мёрзлых улиц,
лучи рассвета миру улыбнулись.
И солнце, может статься, потому-то
над суетой людской и той же смутой
и поднялось сегодня, как и прежде,
что в мире есть глаза, в которых брезжит
и из которых брызжет невечерней
зарёю это чудное свеченье.
Иди своей истоптанной дорогой,
прохожий, прочь. И не замай, не трогай
брезгливым зырком, глупою усмешкой
чудесное. Иди, спеши, не мешкай.
Дела, дела… Тебе совсем не нужно
вниманье швали уделять окружной,
грузиться всякой придурью и голью,
другим сознаньем, правдою другою.
К чему такие жизненные траты,
когда в житейском с головой с утра ты?
… Когда вокруг убийственная стужа,
и души стережёт смертельный ужас.
 
 
ОСЕННИЙ ПЛЯЖ

Под напором разгульного сивера мечутся ивы,
словно загодя медью листвы от морозов и вьюг
откупиться пытаясь. Но пасмурны их перспективы.
Это птицы на юг
могут взять и махнуть. А вот ивам – пора потрясений –
только и остаётся сносить неуёмную блажь,
лихоимство – ветров, засыпая тропу на осенний,
обезлюдевший пляж.

Не играть в ностальгию приехал сегодня сюда я,
не ушедшее лето с привольем его поминать.
Не за шалым экстримом, не пошлого ради свиданья.
И не на променад.
Здравствуй, пляж. Не высматривай каверз в нечаянном госте.
Вот – явился к тебе я как есть – без личин и затей.
Так приходит к изгою изгой помолчать об изгойстве.
Вот и я же за тем.

По песчаным ухабинам с палой листвой разметало
вперемешку стекло, целлофан и полиэтилен.
Ивы ивами, но ни копья тут цветного металла –
только мусор и тлен.
Прибивается к суше волной и никак не прибьётся
чудо-рыбьим пузырищем пластиковая бутыль –
неприкаянна, как неприкаян бывает пропойца,
угодивший в утиль.

И какую бы ауру зримое ни излучало,
и какими б ни чудились нравы окрестной глуши,
этот скорбный пейзаж привлекательным стал не случайно
для скорбящей души.
Отщепенства отчаянней нет на земле положенья,
но при нём-то и видят реальность ясней очеса.
И, при всех «неудобствах», отверженность эта блаженна,
потому что честна.
 
 
В БОРУ

Ходит ветер в сосновом бору
и качает стволы вековые,
словно гривой в степи, на юру,
помавает ковыльей.
И от этой раскачки в бору
ощущенье такое,
словно ты на сосновом пиру
или сосенном тайном токовье.

У могучих приткнуться корней,
навалиться спиною на комель,
словно беглый невольник, верней,
непокорник – в укроме.
И не хуже тогда ужака
ощутится закожьем,
что не видит сосняк чужака
в бедолаге приблудном, захожем.

Как бы ветер в бору ни бузил,
хорошо притулиться, где корни,
беглецу, что остался без сил,
но ушёл от погони.
От удушья гордынной узды
и лукавства мирского,
от подложной за подданость мзды:
от обманных – довольства и крова.

И отверстое над головой
притягательнее, чем зазноба,
для усталой души горевой
беглеца крепостного.
Так бы выпустил вожжи из рук,
бору передоверив.
Ходит ветер в сосновом бору,
хороводят вершины деревьев.
 
 
РЕКА

Откуда ты и куда ты течёшь – расскажи, река.
За отмелью плёс да омут, за омутом перекат…

Запрыгнул в лодчонку утром малый из простаков.
От берега оттолкнулся ногой, да и был таков.

И вышла на стрежень лодка, и покатилась вдаль.
И правил-то лодкой ловко малый, пока не сдал.

За каждым речным изгибом чудился зов судьбы,
таивший частенько то, что хотелось потом забыть.

И даже, бывало, мнилось мальцу, что течёт вода
из полного ниоткуда в полое никуда.

Но, веря в судьбу, а равно и в самого себя,
гребец налегал на вёсла, уключинами скрипя.

Покуда гребец был в силе, ему потакал поток.
Когда же не стало мочи, устальца поток отторг…

Откуда ты и куда ты течёшь – и зачем, река?
Ответь на вопрос прибитого к берегу старика.

.

Loading...
Loading...