Александр Рыжов. Грозный хмель

Автор двадцати книг, одиннадцать из которых вышли в крупных московских издательствах: «Земля Тре» (АСТ, 2002), «Зрачок Индры» (Альфа-книга, 2006), «Литературные пророки» (Эксмо, 2007), «Гибель великих» (Гелеос, 2008) и др. В Мурманске вышли сборники стихов «Вкус тишины» (1996), «Снег пречистый» (1998), «Лунная полынья» (2000), «До свиданья, Бетховен!» (2005), «Копье неандертальца» (2007), «…И сорвется звезда» (2009), сборник рассказов и сценариев «Черный следопыт» (2007) и др. Автор повести «Пес с глазами пилигрима» (2005) и романа «Таисия» (2009), увидевших свет в журнале «Волга». Автор повести «…И тамо жезл свой водрузи» об апостоле Андрее Первозванном (выпущена в 2014 году петербургским издательством «Амфора»).

Печатался в периодических изданиях и альманахах Мурманска, Москвы, Санкт-Петербурга, Набережных Челнов, Петрозаводска, Калининграда, Саратова и др. Участник альманаха «Русский stil» (Германия, 2010).

Финалист «Илья-премии» (2001), лауреат литературной премии Баева-Подстаницкого (1996) и премии губернатора Мурманской области за особый вклад в развитие культуры и искусства (2006). В 2008-м в рамках Всероссийского конкурса «Читают все!», организованного газетой «Книжное обозрение», признан лучшим журналистом года. Обладатель диплома Союза русскоязычных литераторов Австрии (2010). Призер 1-го Всероссийского конкурса духовной поэзии (2010). Лауреат премии им. Николая Тряпкина «Неизбывный вертоград» (2011).

Участник конкурса «Купина неопалимая».
 
 
х х х
Упал октябрьский иней на траву,
Явился вечер серебристо-сизый.
Быть может, я еще и не живу,
А только лишь беру уроки жизни?
Да не сочтут познание грехом!
Смотрю — и вижу. Слушаю — и слышу.
Пусть дождь упрямо шепчет о плохом.
Мне о хорошем изморозь напишет.
Последних листьев клочья облетят,
Устелют землю покрывалом тлена.
Но этот хмурый выстывший октябрь
Есть только часть меня
                                         и часть Вселенной.
Туда, где резок черных крыш излом,
Скатилось солнце, за день обессилев.
А я храню в душе моей тепло,
Как часть тепла огромного России.
 
х х х
От тревог, раскаливших души,
От разъевших сердца напастей
Он бежал, чтобы волны слушать,
Он бежал, чтоб просить о счастье.
И сидел над рекой тугою,
На заросшем травою склоне,
В воды, дышащие покоем,
Тщетно силясь вплести ладони.
Нет!
Не мог,
Не умел,
Не ведал:
КАК просить и КОГО просить-то?
Солнце в реку цедилось бледно
Сквозь густого тумана сито.
Человеку холодной ранью
Было больно и было трудно
Оттого, что он вкован в Знанье
И отторгнут от Веры в чудо.
И скулил он в руках рассвета,
Как щенок, и не мог согреться,
Понимая, что Знанье это
Веру вытеснило из сердца,
Что сомнения — не отбросить:
Где Он — Тот, Кто покой принес бы?!
И, раздавленная вопросом,
Не сумела родиться просьба...
 
В деревне
...Пахнет кипчакской степью, сухой травой,
Птичьих трелей больше, чем ратников в воинстве Кончака.
И если душа не всегда в ладах с головой,
То всегда в ладах с тетрадью рука.
Солнце циклопьим оком светится в небесех,
Дерзкое, как кочевник, как возглас "Иду на вы!".
А я созерцаю почву, бесстрастный, как Одиссей, —
Лишь черенок лопаты грозно нацелен ввысь.
Нынче резвился где-то ранний апрельский гром.
Пенною влагой небо напоено по весне,
Как Святославов череп, окованный серебром,
Из коего хлещет брагу неистовый печенег.
Подвиг мой не оценят. Имя мое — Никто.
Баста! Лопату в землю. Молча шагаю в дом.
Цыкаю на приблудных, черных, как ночь, котов
И запиваю скуку колодезною водой.
 
Торопец
Ты увидь этот город. Потом забудь.
Раскаленный рынок. Базарный день.
Продают рассаду. Сжимает грудь
Отраженье храма в речной воде.
Середина мая. Сутулый бомж,
Сжав ладони с жалкой своей казной,
В магазин спешит, упираясь лбом
В этот клейкий, странный, нелепый зной...
Середина мая. Плывет жара,
Прилипая к стеклам, въедаясь в жесть.
Не метется дворничихе с утра —
Тридцать шесть в тени, тридцать шесть!
Выгибая спину, трещит асфальт.
И, в мозгу расплавленном колотясь,
Жабры сводит судорожно строфа,
Как на берег выброшенный карась.
 
х х х
Все сходится нынче: и даты, и люди, и звезды.
Считать совпаденья — в моей ли слабеющей власти?
Я черный работник без права на радость и роздых,
Бессменный старатель на приисках истовой страсти.
Осеннее солнце. Последняя правда природы.
Сухие деревья, как грани веков, полустерты.
Мне трудно дышать. Это будущей эры зародыш
Растет из предсердья, взрывая гортань и аорту.
Я дам ему волю. Я стану пустой оболочкой,
Покинутым ульем, мякиной, ботвой, шелухою...
И скроюсь навек, поперхнувшись прощальною строчкой,
В высокой траве, под пахучей вздыхающей хвоей.
 
х х х
Мне привиделось вечерней порою,
Когда путаются явь и обман,
Как, закатными лучами раскроен,
Полз в холодную ложбину туман.
Словно зверь, дышал он тяжко и глухо
И, в багровую вдавив колею
Окровавленное рыжее брюхо,
Полз в остывшую берлогу свою.
Он щетинился. Густея, сочилась
Из-под лап его заря на ветру.
Если б в этот вечер что-то случилось,
То, наверно, не к добру, не к добру...
Ночью было мне и страшно, и душно,
А в потемках представало одно:
Как таращилась луна равнодушно,
Точно призрак, заглянувший в окно.
 
х х х
Откуда он возникает — тот грозный хмель,
Что в клетках музеев рвет вековую плесень
И заставляет плюнуть в тоску камей
И мир рассадить клинком от плеча до чресел?
И вот, захлебнувшись смрадом от всех искусств,
Гниющих в болотах луврских экспозиций,
Стремишься туда, где чиркают по виску
Пули
          и ярость борьбы озаряет лица.
Стремишься туда, где на узкой — в ладонь — тропе
Горячую плоть кромсает, дымясь, железо.
И если уж друг — то как минимум сам Помпей.
И если уж враг — то как минимум Юлий Цезарь.
Да! Закипает время! Пускай теперь
Прорехи эпох сольются в сплошную рану:
Ратники в шлемах — дети донских степей —
Взяли на копья танки Гудериана!
Как звонкий язык колокольный стучится в медь,
Так нынешний миг пусть колотится в лед забвенья...
Откуда он возникает — тот грозный хмель,
Чтоб после растаять,
Став пеплом
И вдохновеньем?..
 
х х х
Не было забот? Так вот они — нате!
Хоть носись с веревкой в поисках мыла.
Графоманом, пойманным на плагиате,
Бьется мысль о том, что все уже было.
Все уже испробовано — на зуб, на ощупь.
Все уже подогнано — и ладно, и туго.
Жизнь везет тебя, как хмельной извозчик,
По второму, третьему… пятому кругу.
Каждому не век столбенеть в зените,
Каждому не век копошиться в норах.
Ты-то промолчишь, но найдется нытик —
Всхлипнет, заскулит: мол, опять повторы...
Было все не раз — с кем иным, с тобой ли…
К финишной черте — от черты начальной,
Чтоб однажды охнуть от острой боли
И понять, что смерть, как и жизнь, банальна.
 
х х х
Ах, терпко как — под клекот кочетов
Желудок водкою умащивать!
Листва кошелками решетчатыми
Качает грусть мою саднящую.
Ах, больно как! Вон там, за выкосом,
Ярится свет в закатном капище.
Вот-вот из тела сердце выскользнет
Трепещущей кровавой каплищей…
Пейзаж, туманами оболганный,
Вдохни в себя — до боли в гландах.
Усни, облокотясь на облако,
Пропахшее дождем и ладаном.
Там, позади, где ветви нежно так
Ласкают холку небосвода,
Осыпавшимися подснежниками
Притоптаны былые годы.
Ах, сладко — зеленью узорною
Замыленные взгляды потчевать!
А зерна… зерна беспризорные
Давно уже скатились в почву.
Пускай расплывшимися ряхами
Воспоминанья застят прошлое.
Хандру с души не надо стряхивать —
Растрепанную, заполошную…
Пусть ухо, от речей уставшее,
Сверчок щекочет заговорщицки,
Тоску свою не смей выкашивать —
Пусть прорастает, пусть топорщится!
Пускай в груди зудит и в черепе,
И с потрохами рвет утробу —
Ее, как мед, по ложке черпай,
Пока последний час не пробил,
Покуда сумерки на нересте
Не разрешатся ночью тучною,
И не сбегутся звезды-нехристи
Полюбоваться новомучеником.
 
х х х
Скоро лето спустит багровых гончих,
Скоро буду вереском я запятнан
И взамен судьбы нарисую прочерк,
Прикорнув у рощицы на запятках.
Скоро будет, видимо, не до шуток.
Сны мои июнь обглодает дочиста,
И шиповник шалый — ловкач и шулер —
Мне швырнет потрепанное одиночество.
У ручья водой наполняю флягу,
Мне дорога срочные шлет повестки.
Скоро будет, видимо, не до ягод,
Что развесил щедро июль по веткам.
Август меня более не согреет,
И не хлынут вирши мои за дамбы.
Захирели звуки в силках хореев,
Провалились гласные в ямы ямбов.
А потом сентябрь заскулит, задразнит,
Оживит в трахее скрипучий кашель.
Погляди-ка: осень — скупой лабазник —
Сыплет про запас перелетных пташек.
В белую труху злой пырей сопреет,
За осенней вязью жди вязь иную.
Хорошо, что печка все так же греет!
Выпью. Призадумаюсь. Зазимую.
 
Сыну
Ты вырастешь и станешь знаменит,
А лучше — просто честен и здоров.
И перестанет влечь тебя магнит
С таким названьем старомодным — «кров
Родительский». Ты будешь на коне,
А лучше просто — на своих двоих.
И по стране пойдешь, как по стерне,
Зашив в подкладку мой негромкий стих.
Ты вырастешь так звонок и силен,
Что я забуду звать тебя «малыш».
Моих корявых строк невнятный стон
Ты перекроешь. И перекроишь.
Ты будешь приезжать хоть иногда,
Хоть изредка, но все ж, в конце концов,
Ты дорастешь до той поры, когда
Стыдятся первобытности отцов.
Ты вырастешь так скоро, что никто
И не поймет, как вышел этот трюк.
А я надену старое пальто,
Ладони запихну в карманы брюк
И выйду за порог, где пустота
Оставит все былое за кормой.
Над дряхлыми мощами хлопотать
Тебе не доведется, мальчик мой.
Всё в мире для тебя: и красота,
И боль, и радость… явь и миражи…
А мне довольно будет и креста
Над холмиком в какой-нибудь глуши.
 
х х х
Падают старые тополя,
Вздыбив над травами ржавые корни.
Падают,
в жуткой предсмертной агонии
Жухлыми кронами шевеля.
Падают старые тополя,
Выбившись вдруг из рядов сплоченных,
Медленно, страшно и обреченно —
В заросли хрусткого ковыля.
Видимо, все же опора тонка:
Освободившись от строп и от лямок,
Рушится прошлое с тополями,
Падают месяцы, годы… века…
Падают старые тополя.
Валит их время могучими лапами.
Гаснут селенья, как старые лампы,
Гаснут дороги, сады и поля.
Новыми порами дышит земля,
Новой историей обрастает.
Видишь? — былое сбивается в стаю
И улетает, и улетает…
Падают старые тополя.

.

Loading...
Loading...