СЕРГЕЙ БАЧИНСКИЙ. Седой язык косматых первородцев

Участник конкурса «Купина неопалимая»


 
А те двое, рожденные прежде других,
Были с общей душой, и душа была - дар.
Свет - один на двоих, и душа - на двоих.
Человеческий сок. Не распитый нектар.
 
Сок бродил, становился вином, а потом
Обращался в огонь. Разгорался пожар.
И светили два солнца на небе одном -
Сотворивший людей и живая душа.
 
Шли века. Как деревья их дети росли.
Восходила над миром людская заря.
Эти дети меняли обличье земли -
Возводили хребты, осушали моря.
 
Поколенья потомков, их память храня,
Набегали на землю волна за волной.
И когда уж на всех не хватало огня,
Тот огонь становился обратно вином.
 
И вино от воды становилось слабей,
И вода без вина разучилась дышать...
Оттого ли к концу человеческих дней
Стала мертвой когда-то живая душа?
 
Копошатся тела в охладевшей золе,
Но огонь не горит и не бродит вино.
И неясно, что держит на этой земле
Миллиарды, пришедшие вместе со мной.

 
Шторм
 
Качается кофе на шатком столе –
Штормит не по-детски открытое море,
Мы едем на остров в большом корабле –
Железо с водою тягаются в споре.
 
Не могут две правды найти компромисс –
Корабль швыряет то на бок, то вниз.
Признаться по чести, от мысли знобит:
А что будет, если вода победит?
 
Но рядом со мною смеется соседка,
Ей весь этот шторм – развлеченье одно.
Глядит за окно, будто смотрит кино,
Девчонка совсем, синеглазая шведка.
 
Она упивается силой стихии,
В глазах ее волны встают голубые.
В душе ее буря, ей вряд ли за двадцать –
Она не умеет еще сомневаться…
 
Ее не страшит неуемная бездна,
Она даже будет немного скучать,
Когда наш корабль перестанет качать.
Да, молодость смертью пугать бесполезно!
 
Напротив девчонки уставилась прямо
В вязанье свое престарелая дама.
Она не следит за безумной волной –
Две нитки рисуют узор шерстяной.
 
Подбросит корабль – растеряются петли,
Старушка опять соберет их немедля,
И снова носок продолжает вязать –
Погибелью старость нет смысла пугать!
 
Рассеялись тучи, земля показалась,
В заливе спокойном закат задрожал,
Железо с водой одолела усталость.
И боком уткнулся корабль в причал.
 
Мне стыдно за страхи мои и безверье,
Но все же я счастлив: мы дальше живем –
Старушка, девчонка и я, все втроем!
И сходим по трапу на каменный берег.
 
 
Зимовка
 
Зимовать будем здесь – выносите на берег ладьи!
Пахнет горьким дымком очагов и копченою кумжей.
Этот остров затерян средь моря – попробуй, найди!
Городок прижимается к берегу, прячась от стужи.
 
В городке только ветер – единственный жителей враг,
Но и он не мешает стелить мостовые и клумбы,
А по праздникам волю давать барабанам и трубам
И над каждою башней лазурный вывешивать флаг.
 
В каждом домике пряничном гордость хозяев живет:
Колыбели – покой, молодому разгулу – веселье,
Календарному богу – почет: если осень – жнивье,
Если рыба пришла, значит, время забрасывать сети.
 
Как извилисты кроны в садах за стеной городской!
Как свежи горожанки в льняных разукрашенных платьях!
На подножья холмов, заключенных в морские объятья,
Так неспешно роняет волну за волною прибой.
 
Зимовать будем здесь, хоть не любят хозяева нас,
Как не любят гостей, не владеющих местным наречьем,
Мы живем по-иному, не ведая мирных прикрас,
Мы судьбу, как походную ношу, взвалили на плечи.
 
С первых криков младенческих наш начинается бой,
Бой со смертью, в котором живой не познает победы.
Мирных промыслов нам календарный порядок неведом
И не сладок пожизненно-сонный мещанский покой.
 
Нас потерпят они за щербатую сталь топоров,
И седые овчины для нас на полати накинут,
Дожидаясь испуганно первых весенних ветров,
Чтобы мы поскорей корабли обрядили в холстины.
 
Мы уйдем на восток под мерцающей ранней звездой,
За рассветными криками птиц, за неведомой долей,
Отряхнемся от пыли, морскую почувствуем волю
И забудем зимовку, как сон забывают дурной.
 
Но старейшины долго еще будут в злобе своей
О погибели нашей богов умолять на коленях
За оставленных нами в домах незаконных детей,
За бродячие тени посеянных нами сомнений.
 
 
Две зимы
 
Две зимы прошли, как одна большая зима…
Как мы выжили у черты полярного круга?
Рождество пришло и ушло, оставило вьюгу –
Две зимы мело-заметало наши дома.
 
Было холодно, пробирало нас до костей,
И очаг не грел, оставалась только надежда,
Что придет весна, ободрит она и утешит…
Но зима ушла, а о солнце нет и вестей.
 
И тянулись так бесконечно темные дни,
И стояли звезды редкие над пустырями,
Словно лед нетающий, бледно-синее пламя…
Над зимовьем вместе с нами мерзли они.
 
В двух шагах от снежных армий жили вдвоем…
На стене часы одно и то же стучали,
И под этот стук в пустом, безлюдном молчанье
Наполнялись мы стеклянным северным льдом.
 
А когда повеял ветер дальней земли
И пошла весна крошить косматые стужи,
Не смогла она пути найти в наши души –
Крепкой коркой льда они навек заросли.
 
Мы давно забыли лютой темени страх,
Мы вдыхаем сочный жар зеленого юга,
Но с тех пор согреть никак не можем друг друга –
Две зимы живут в застывших наших сердцах.
 

 
Ночью над морем
                               
                                        Na klawiszach fal grają
                                                                Krople deszczu w sonacie…
                                                                                 K.K. Baczyński
 
 
Ночью над морем голос далекой фуги –
Это на башне у Святой Катарины
Колокола печально играют Баха.
Дождь повторяет шепотом эти звуки.
Пахнет йодом и тиной,
Прибоем пахнет.
 
Жмутся дома теснее, камни сверкают.
Тонкие улицы сетью рыбачьей вьются.
Окна с пригорка вглядываются в воду.
В каждом окне лампада не затухает
И моряка вернуться
Зовет под своды.
 
Пламя дрожит в маяке и бросает морю:
«Дева Мария, женам отдай ушедших!»
Капли дождя монотонно падают в волны
И отдаленной музыке Баха вторят:
«Память покой нашедшим.
Теперь им вольно».
 
Тень звонаря колокольную медь качает,
Стынут огни, растворяясь в холодных лужах…
Кончится дождь рассветом в изгибах улиц.
Музыка обернется криками чаек –
Это ушедших души
Домой вернулись.
 
 
*На клавишах волн играют
Капли дождя в сонате…
К. К. Бачинский
 
 
Апрель
I

К середине – апрель, и пора на верха,
Где покой распороли по швам ледоходы,
Где прохладное солнце играет на водах,
На закатах горят облака. 

И покуда он бел, этот новый апрель,
Ах, успеть бы вернуться в свою колыбель,
Где дышал я, дыханию Волги внимая…
И уехать подолгу не мог.

Потому что в груди застывает комок
От столичного пыльного мая…

 
II 

Ах, успеть бы, успеть, потому что вот-вот
Здесь вороны с отчаяньем нищих
По ночам забранятся с чердачных высот.

И весенние ливни размоют кладбище.

И такая начнется повсюду тоска,
Что без тени сомненья проглотишь стакан,
И второй, и еще… чтобы в сонных глазницах
Не нашел любопытный прохожий зрачков,
Чтобы плыли в них только огни облаков
И кружили голодные птицы...

 
Углич

Это Волга. И глаза ее светлы.
Это осень, это воздух октября.
Обнажаются кленовые стволы.
На воде лучи прощальные горят.

Запах дыма от далекого костра.
На скамейке, на коленях – восемь строк...
Тихо вздрагивая падает листок 
На щебенку монастырского двора.
 
 
Баллада о пекаре

И дни и ночи напролет
Он Богу душу отдает.
В таком мышином захолустье,
Где каждый пьет.
А он не пьет…
Который год, за годом год
Он Богу пышный хлеб печет.
Ты расскажи о нем, вещунья
С глазами умными, как лёд:
Смотри – здесь тоже жизнь бушует,
Пылает печь, труба поет…
Смотри – история плывет
И утопает в этом шуме.

Поведай так, премудрая сестрица:
«Их было четверо, рожденных в одночасье,
Их четверых, испуганных от счастья,
Что выпало на этот свет родиться, 
Небесная вскормила кобылица.
И ангелы подушки им взбивали,
Сверкали звездной пылью половицы…»
И дальше расскажи, а мне не хватит 
Для этого дыхания и силы…
Закончи так: «Четыре брата было:
И первого могила приютила,
Другой в казенной корчится кровати,
Их третий брат в монастыре, средь гор
Ведет с одним лишь небом разговор.
Четвертый – дни и ночи напролет
У печки Богу душу отдает.
И все они, уже поодиночке,
В один и тот же час и той же ночью 
Глядят на то же лунное пятно.
И думают, бесспорно, об одном».

Он на рассвете печь потушит,
Ошметки теста соберет…
Который год, за годом год
В его норе никто не ждет –
Там слишком пасмурно и душно,
Там паутины переплет,
Там прохудилась раскладушка –
Ее летам потерян счет.
Он ватой закупорит уши,
Потом повертится, уснет –
Ему приснится, будто души,
Взвивая пышный хоровод
Плетенок, булочек и плюшек,
Уходят клином на восход.

* * *

Свитер вяжи –
Я останусь с тобой. В городке темно-сизом.
В тополях. В сонном царстве чугунных решеток.
Там где редкий курьерский проскочит в два счета.
Я останусь с тобой. Коротать эту зиму.
Зимовать эту жизнь.
Потому что люблю.
Свою зиму с другими делить не желаю.
Я избу залатаю и дров натаскаю,
Потолок побелю.
Буду честно служить.
Как приезжий учитель с бородкой смешною.
Будут частые гости – священник с женою.
Будет небо и голуби.
Будет сыро и холодно –
Свитер вяжи.
 
 
Пустырник

В том унылом краю, где подростком я дни коротал,
В том унылом краю беспробудные тысячи лет
До меня только лес под дождями стоял, намокал
Неприветливо-черный, от века не видевший свет.

В том унылом краю на груди у печальной Руси
Только лес намокал под дождями… Ах сердце, остынь!
Но пришли свояки - стали жечь, вырубать, уносить,
И остался пустырь. И крапивой зарос тот пустырь.

Я заброшенным семенем принялся в скудной земле,
Где что лето - то грязь, что зима - тот пурга до небес.
Я пустырником рос, на камнях и остывшей золе.
В моем сердце и ныне чернеет поверженный лес.

Я по южным кидался краям, чтоб его отогреть.
Тонконогих подруг прижимал, чтоб его отогреть.
Сколько выпил я браги живой, чтоб его отогреть!
Я на все был готов, но не смог я его отогреть.

Мне твердили: с крапивою рос ты, поэтому дик,
Не научен любить, и неведом тебе наш уклад.
Ты не знался с людьми, оттого ли так скуп твой язык?
В нем беспомощном только промокшие кроны шумят.

Так шуми же, трещи, надрывайся, горбатая чудь - 
Ты рассыплешься пылью, когда я тебя допою
И прилягу усталый на стылую землю уснуть
В том унылом краю, в том родном неприветном краю.

 
У Шексны

Так и жить:
Тихим, тяжелотонным
Кораблем чернодонным
Важно плыть.
Плыть бы, плыть -
Сонным китом высоким
Меж берегов в осоке
Брюхо мыть.

До весны,
Мартовского разлива
Рыб доставать строптивых 
Из Шексны.
У Шексны
Спать под дырявой лодкой
И по ночам холодным
Щупать сны.

Так бы впредь
В царстве скулящих чаек
Позавчерашним чаем
Руки греть.
Греть бы, греть
Дымом рыбачьим спину,
С берега на стремнину
Всё смотреть…

За версту
Слушать как, будто рядом,
Рельсов гремят раскаты
На мосту,
На мосту,
Где товарняк прожженный 
Тащит свои вагоны
В темноту.
 
 
Лампа

В три погибели лампа согнулась и плакала долго
Над рабочим столом, почерневшим от собственной лени,
И следили за ней со стены неподвижные тени,
И шептались о чем-то усталые книги на полках.

На общественной кухне шипело дешевое сало,
Коммунальное эхо носилось в пустых коридорах.
Одинокая лампа, склонившись над желтым овалом,
Освещала слезами бумаги исписанный ворох.

Там - споткнулась солонка, там – серая пыльная груда
Задремала, что кот, с головою закутавшись в лапы…
Бесполезно трещал телефон, напряженно и нудно - 
Я ушел. И, поскольку забывчив, не выключил лампу.

Так и плакать ей бедной, тоске отдаваясь в безлюдье,
Так и маяться ей, так никчемно лучам ее литься,
Оттого что хозяин под утро хмельным воротится.
Оттого что хозяйки, наверное, так и не будет.
 

Октябрь. Именины

Деревья, деревья мои… Я очнусь
В пространстве прохладою дышащих сосен,
И желтых берез, провожающих осень
Слезами. Деревья мои, я вернусь… 

Домой ли? Там жмутся друг к другу листки
В насыпанных метлами наскоро свалах,
Там дворники стынут в промозглых подвалах,
И рыбой сырою несет от реки.

Домой ли? Деревья мои, где мой дом?
Лишь ветер пройдется по гаснущим кронам,
И кроны ответят невольным поклоном
Высокому небу, покрытому льдом.

Домой ли? Не важно – вернусь все одно
На Сергия, под колокольное утро,
Туда, где грачи, приосанившись мудро,
Гуляют, как пары в старинном кино,

Туда, где всегда нужно ждать холодов,
А редкому солнцу отвешивать строки.
Вернусь подгонять отстающие сроки 
И стрелки пинать у кухонных часов.

Ко дню именин ожидайте в гостях.
В гостях или дома – не мучьте, не знаю…
Но сосны зовут меня долгими снами
И тянет последняя спелость в плодах.

 
Письма

Господи! Где мы? Ужель этот сон не кончится?
Будто бы выцвело небо в моем окне!
Муторно так, что и водки уже не хочется –
Пью без охоты, а просто – на зло жене.
А по ночам, в те минуты, когда улягутся
Звоны тарелок, крики и детский гам,
Я достаю чернила, и направляются 
Гневные строчки лучшим моим друзьям.
Я в этих письмах впадаю почти в истерику,
Я в этих строчках перехожу на рык:

«…Нет, не беда, что просрали без нас Империю –
Страшно, что мы забыли родной язык!
Что разменяли его на объедки жалкие,
Совесть надеясь дешевым вином залить…
Вот и мычим теперь, языками шаркаем –
Больше нам нечем, не на чем говорить.
Нынче чужие, по норам сидим разбросаны,
И пелена у каждого на глазах.
Будто по нам дождливой нежданной осенью
Острая и шальная прошлась коса.
И не услышать больше родного голоса –
Кутают сумраки, тянут в холодный плен.
Кто мы теперь? Словно зерна ржаного колоса,
Корчимся в мерзлой, бесплодной своей земле.
Как же нам выпало, между иными-прочими
Мертвым осколком втесаться в чугунный век?!..»

Утро встречает горячкой. Бумага клочьями
На пол ложится, как серый апрельский снег.
 
 
***

Заговори со мной, заговори
Седой язык косматых первородцев!
Дай зачерпнуть из твоего колодца,
Напиться свежим пламенем зари.

Свяжи корнями пасмурных лесов! 
Усыпь меня столетними снегами,
Но возроди, из горла выбей камень,
Вложи в него начало голосов!

Святой язык пророков и волхвов!
Я буду весь притихшее вниманье,
Я буду весь – огонь и весь – дыханье,
Твоею волей по миру влеком.

Я поднимусь ручьями талых вод,
Я из-под снега выйду первоцветом,
Я дикою грозою, искрой света 
Перекрою застывший небосвод!

Грядущие и прошлые века
Соединю рядами стройных линий –
И на сухую землю грянет ливень
Забытых слов родного языка.
 
 
***
Возвращается славное времечко
После прожитых лет,
Что рассыпались жидкою мелочью
Из рассеянных рук.
Для того ль, чтобы сердце услышало
Позабытое "нет"
За напрасные муки доверчивых
Молчаливых подруг.

Что мне годы, когда, словно в юности, 
Я не сплю по ночам,
И ночами смеется за окнами надо мною листва, 
Если снова друг в друга влюбленные, 
Щебеча и крича, 
Воробьиною стаей слетаются 
На бумагу слова.

Что казалось навеки потерянным - 
Оказалось моим.
Лишь моим. Посмотри, моя строгая, -
Я живого живей.
Для того ли, чтоб ты мне позволила,
Пусть не буду любим,
Целовать восхищенно и трепетно
Край одежды твоей.
 
 
У Чёрной речки
 
У Чёрной речки чёрная вода,
А у воды по самой кромке льда
Расхаживает дворник и бесстрашно
Вершит работу денную свою,
Сметая мусор шваброй в полынью –
Еще мгновение, и день вчерашний
Под шваброю последний раз мелькнёт
И ускользнет водой под чёрный лёд.
 
Смотрел с моста на похороны дня,
На уток суетливых под мостом,
А впереди, под носом у меня
Старик Харон орудовал шестом.
Скажи, Харон, могильщик дней и лет,
Не здесь ли был убит один поэт?
- Один ли? – рассмеялся дворник старый,
- Что за нужда теперь копаться в том,
Подумай лучше о себе самом!
 
Потом последний хлам смахнул устало,
Уселся в лодку, лёд толкнул шестом,
И растворился в воздухе пустом.
 
У Чёрной речки чёрная вода,
Над Чёрной речкой белая звезда.
Зима. Стоит зима и вместе с ней
Над Чёрной речкой время чёрных дней.
 

.

Loading...
Loading...