Игорь Гонохов. И воздух яблоневый милый...

Участник конкурса «Купина неопалимая».
 
 
 
 
      Одуванчики
 
В шлемах прозрачно-молочных,
Средь комариных засад,
Пять одуванчиков – точно
Инопланетный десант.

Луг – мотыльковое чудо –
Острая, тонкая стать.
Хоть и домой, но отсюда
Так нелегко улетать.

Странно и тихо землянам.
Пятеро эти... они –
Словно фужеры с туманом,
Словно печальные дни.

В сумерках неторопливо
Белым просеяло высь.
О, – встрепенулась крапива –
Телепортировались...
 
 
        Дачные строфы
 
Старый забор совсем завалился на бок,
Дачник, уставший, мозоли себе натёр.
В этом году немного созрело яблок,
Разве китайка, а так – облепиха, тёрн...

Я приезжаю в гости, увы, не часто.
Встретятся мать и отец по дороге в дом,
Запах укропа, ветер прохладный, счастье...
Знаешь, а тихое счастье возможно в том,

В том чтобы, взяв на улицу кружку чая,
Видеть, как там, где берёзы густой стеной,
Жёлтые косы ветер легко качает...
И ощущать родительский дом за спиной.

Здесь у калитки хмель облетает дикий,
Слышится голос (сосед наш, Семён Ильич)
– Надо, мол, будет срочно купить мастики...
Вспомнить, что в среду к пяти подвезут кирпич...

Мы же с отцом опилки в траву сметаем...
Снова пилою по брёвнышку – вжик да вжик...
А на поленьях белым пятном сметанным
Крупный мохнатый котяра, уснув, лежит.

Тихо кругом, я – радости мирный пленник,
Что мне желать? Загадывать я не мастак...
Если б Господь в своих неземных селеньях
Так же приветил, как в этих земных местах.

Здесь ранним утром стынут на травах росы,
Где-то у леса дачный стучит молоток.
И не пойму я, мать ли на кухне? осень?
Красного перца бросила в яркий желток.
 
  
       Село
 
Ни коровы теперь, ни машины,
Только надпись: совхоз «Большевик».
Всё опутал горошек мышиный,
захватил все поля борщевик.

А из тех, кто вколачивал гвозди,
Строил ферму и сельский уют,
Половина – уже на погосте,
Остальные – пока ещё – пьют.

Так похожа на символ разрухи
Близ колодца худая байда.
Не маши пролетающей мухе
Красной лапкой своей – лебеда.

Даже в храм за песчаной губою,
Что красуется лет эдак – сто,
Городские – на праздник – гурьбою,
А из местных обычно – никто.

И рассказывал прапорщик с дачи,
Как, из храмовой выйдя стены,
У воды кто-то встанет и плачет
В сердцевине ночной тишины.
 
  
 Московский рабочий
 
 Сядешь у радио, слушаешь песни.
Не с чего вроде, а сердце заноет.
В узкой каптёрке повеет небесным,
Болью навалится иго земное.

Вдоль гаражей беззаботный, поддатый
Топаешь, трогаешь яблони, клёны.
Встанешь и, вдруг, повернёшься к закату,
К ангельским далям прозрачно-зелёным.

В небе живёт неохватное диво.
Умерло время, не движется к ночи.
Мне бы с друзьями... за кружечкой пива...
Я же обычный московский рабочий...

Легче грибы перебрать для засолки,
Шкафчик для обуви сделать в прихожей,
Чем отрешённо рассматривать сойку,
Видом своим удивляя прохожих.

Стол и скамейка, за ними – крапива,
Жук, позабытый в бумажном стакане.
Дико болит и болит нестерпимо –
Там, где прошлось неземное дыханье.
 
   
       Свиристели
  
Был тогда январь калёный, лютый.
Грохотали крышами метели.
Но случались тихие минуты:
Так однажды в полдень свиристели

Во дворе у нас возникли разом.
Тонкой речью, болтовнёй невинной,
Будто сладковатым сонным газом,
Затопив шиповник и рябины.

Нет, не свиристели, а сирены.
Песни их меняют всё на свете.
Кот взлетел сквозь заросли сирени,
Поднялись на воздух санки, дети.

Не в картине доброго Шагала –
В озере мохнатого наркоза.
Под ногами глубина шаталась,
Серебрились в глубине стрекозы.
 
Ух... и сорвалось... исчезли птицы.
Хлебников, наверно, где-то свистнул.
Всё как прежде, снег по всем границам.
Только нежный звон в морозной выси.

 
     Мистерия вкуса
  
Я помню как в жару, ещё мальчишкой,
Я не спешил идти домой к столу.
Но пробовал смолу нагретой вишни
И сливы красноватую смолу,

Что на ветвях подтёками нависла.
Мне нравилось. Казалось, ешь закат.
Не сладко, не солёно и не кисло,
Но этот цвет, но этот аромат!

Ещё такое было через годы.
Я пил из родника. Мне стало жаль.
Мне захотелось пить совсем не воду,
А синюю таинственную даль.

Из тишины, настоянной над полем,
Где только чьё-то звонкое "пить-пить",
Холодную и сладостную волю
Бесстрашными глотками пить и пить.

Я вскоре понял. Средь жары и стыни
Я ощутил судьбу. Ни крест, ни груз.
Она была похлёбкой из полыни –
Совсем простой, но благородный вкус.
 
  
Главный режиссёр
 
 Те облака – порвал и бросил.
А эти – в ряд расположил.
Почти касаясь тёмных сосен
Кружились мелкие стрижи,

Которых Он рассыпал часто
Привычной к щедрости рукой.
Прохладный ветер звал ненастье
И ветер именно такой,

Который сам бы я и создал
Среди кустов, среди дорог,
На гладях рек, в цветочных гроздьях,
Когда б сумел, когда бы смог...

И воздух яблоневый милый...
И свет, разлившийся на сныть...
Ах, если б только я был в силах
Не задохнуться, но вместить!
 
 
Напишите, милые, о Москве...
 
На старинных, стёршихся петлях шкаф,
(Временной меняющийся портал),
Говорят, все ищут на Плетешках,
Чтоб попасть в Москву, о какой мечтал.

А Москва – давно уже не Москва...
Этот город, выцветший от жары,
У торговца где-то сидит в мозгах
Между вкусом фенхеля и зиры.

Африкански-жёлтый сухой газон,
Возле баков – брошенный самокат,
Небоскрёбы в мареве – там – Гудзон,
Завернёшь за фруктами – Самарканд.

Я Москву во времени растерял,
И куда бы мне ни пришлось идти:
Где была пельменная – ресторан,
А на месте булочной – стал «интим».

Но пока не съехала жизнь в кювет,
От забот пока не заглох мотор,
Напишите, милые, о Москве –
Те, кто помнит прежнюю до сих пор.

Слишком много дыма, смертей, сирен
И жара – с неделю не пьёт Костян,
А мне снится, будто цветёт сирень...
И над нею, в белых свечах – каштан...
 

     Мультик
  
На асфальте цветными мелками
Нарисованы чудные звери:
Светло-жёлтая мышь с коготками,
Ёж малиновый в огненных перьях,

Красно-синий жираф между ними.
Вот такие роскошные – трое.
Кто красивей из них? Кто любимей?
Тёплый ливень фигурки размоет...

Мышь и ёж и жираф растекутся
В колыбельных пространствах России,
В снах тюльпанов, фиалок, настурций –
Красным, жёлтым, малиновым, синим...

Если б так же и люди отсюда
Уходили легко и не больно...
В небе мрачная бьётся посуда,
На кусочки, по трещинам молний...

Вот и всё. Три фигурки исчезли,
Но в утрату нисколько не веря,
Смотрит девочка в дальние бездны,
Где лежат облака – точно звери...

.

Loading...
Loading...