Александр Дьячков. Синего неба немножко

Участник конкурса «Купина неопалимая».


 
ОДА
 
Спасибо, Господи, за то, что я живу,
спасибо, Господи, за то, что так бывает,
и помню я, как в детстве в синеву
мой красный шар стремится, улетает,
как во дворах трепещется бельё,
как дерево шумит в июньский вечер,
как на вокзале детства моего
прибывший поезд объявлял диспетчер.
 
Спасибо, Господи, за то, что я любил
по-детски безответно и наивно,
и Высшая Любовь — ты мне открыл —
как правило, бывает не взаимна.
Спасибо, Господи, что попустил упасть,
и я упал, и поднимался долго,
зато теперь я не считаю страсть —
любовью и любовью — чувство долга.
 
Спасибо, Господи, за то, что я грешил,
был дудкой дьявола и человека сузил...
Но бросил богохульствовать, решил
забыть о скверной, развращённой музе
и в поисках Любви и Красоты —
писать иначе, вместо чувства — мысли...
Я в ад сошёл бы, если бы не Ты,
причём в прямом, не переносном смысле.
 
Спасибо, Господи, что страшных Таин Твоих
я с замираньем сердца причащался.
И не губами-лбом к мощам святых —
устами и челом я прикасался.
Спасибо за Пасхальный крестный ход,
я, помнится, пришёл в ужасном стрессе
и ощутил впервые мой народ,
и с ним кричал: «Воистину воскресе!».
 
Спасибо, Господи, за то, что я уйду
не в мир идей, не в подлую нирвану,
не распадусь, в цветок не перейду,
но весь умру и целиком восстану.
Спасибо, Господи, за то, что смерти нет,
не может быть и не было в помине.
За тихий-тихий невечерний свет
Твоей Святыни.
 
«ДВА МИРА»
 
В Калуге я был у друзей
и сам напросился в музей.
 
Иду. Натюрморты, портреты,
пейзажи, но я не про это.
 
На всё безнадёжно легла
печальная тень ремесла.
 
То — плохо, то — глупо, то — мило…
И — опа! — картина «Два мира».
 
Две девушки. Первая — кукла.
Красива, нарядна, припухла.
 
Вторая — почти замарашка.
А что вы хотели, монашка.
 
Стоят в проходном коридоре,
и всё… Но заметил я вскоре,
 
что там за монашкой — окошко,
в нём синего неба немножко…
 
Спасибо, забытый художник,
что ты не маляр, не безбожник,
 
не правильный авангардист…
Спасибо, что ты реалист.
 
  
* * *
 
Зачем, зачем неумолимо
наждачкой опыта и лет
с вещей стираются незримо
душа и свет?
 
О Господи, пока на свете
дышу, позволь ещё хоть раз
увидеть мир, как видят дети,
из детских глаз:
 
открыть за каждым поворотом,
забором, улицей, углом
вселенную… А ныне что там?
Ну двор, ну дом…
 
Но удивительное детство
и не вернуть, и не вернут,
и жизнь теперь не цель, но средство,
тяжёлый труд.
 
  
ШАР
 
Я не могу вместить, я не могу понять,
как это может быть? Такому не бывать!
 
Через минуту, год, ну ладно, много лет,
наступит миг, и вот — меня на свете нет.
 
Зачем же был тогда продутый детский двор?
Деревья иногда нашептывали вздор?
 
Качеля на одной заржавленной петле
по вечерам со мной скрипела во дворе?
 
Зачем поверх пальто завязывали шарф?
На Первомае — о! — накачивали шар,
 
и как бы невзначай выскальзывала нить,
и он летел — прощай! — нет, не остановить,
 
и он летел, и я — летал из-за того,
что целая семья любила одного...
 
Так для чего, зачем, я не пойму, к чему
я переполнен всем и всё-таки умру?
 

БУНТ
 
Мне в отрочестве бунта
хотелось до того,
что я вкусил как будто
всего, всего, всего:
 
за наркотой в цыганский
посёлок приезжал
и список донжуанский
усердно заполнял,
 
учился в театральном,
прочёл две тыщи книг,
ну и зашёл реально
в бессмысленный тупик;
 
и заболел тоскою…
А бунт совсем в другом:
в борьбе с самим собою,
в победе над грехом.
 
Поститься, и молиться,
и ближнего любить,
и к Богу обратиться,
и человеком быть, —
 
вот где нужны упрямство
и мужество, как встарь…
Бунт — сущность христианства.
Иисус Христос — бунтарь.
 
  
ПУГОВИЧКА
 
Е. Рейну
 
Где-то нашёл по пьяни —
выбросить не хочу.
Пуговичку в кармане —
мучаю, кручу.
 
Спутница и подружка,
слушательница моя,
муза моя, игрушка,
по-э-зи-я.
 
Что мне до рая с адом,
ангелов и чертей,
если не будет рядом
пуговички моей?
 
***
 
На пустыре, там, где таможня,
где спит собака на земле,
где птица мается тревожно
одна в рассветной полумгле,
 
где никуда вовек не деться
от проходных и проходных,
я вспомнил искреннее детство,
как бы ударили под дых.
 
И понял я… А что я понял?
Да ничего не понял я!
Я только детство проворонил,
и всею скверной бытия
 
отравлен я: от фарингита
до хульных помыслов в башке…
Душа для Господа закрыта,
и слово спит на языке.
 
За тополями, гаражами,
где грязь и ноздреватый снег,
я плакал светлыми слезами,
я вспоминал, что человек.
 
  
***
 
На Ивановском кладбище осень,
синий воздух прозрачен и чист,
не спеша ударяется оземь,
как небесная лодочка, лист.
 
Но давайте закончим с пейзажем,
я хочу рассказать про вину:
на Ивановском кладбище нашем
оскверняют могилу одну —
 
Ермакова, который в Отделе
был один из тех самых семи
и участвовал в красном расстреле
императорской белой семьи.
 
На его обелиске из туфа
красной краской набрызгана «кровь».
Как же так? Получается, тупо
ничего мы не поняли вновь!
 
Мы потомки не тех, что не сдались
и погибли в ЧК, в лагерях,
и не тех, что в Европу подались
и топили тоску в кабаках.
 
Что мы ищем врагов до маразма?
Мы бы так же полвека назад
замирали над чтением Маркса
и спешили на майский парад.
 
Жжёт и мучит меня ощущенье:
Ермаков — это мы, это я…
Так давайте забудем про мщенье!
Богу — суд, человеку — прощенье.
Я прощаю. Простите меня.
 
 
***
 
Мне приснилось, что ты умерла.
Я стою над могилой твоей,
и в душе замеревшей моей
ни печали, ни боли, ни зла.
 
Выгорает любовь до золы
в честном браке, в открытой семье.
Папы-мамы ли, классики ли
не сказали об этом ни мне,
 
ни тебе, ни ему, никому…
Это заговор взрослых людей:
раньше времени светлых детей
не вгонять в беспросветную тьму.
 
 
***
 
Когда идёт святая служба,
о чём я думаю впотьмах?
Себя обманывать не нужно:
я думаю о пустяках.
 
Я думаю о внешнем виде,
о «вечной» славе, о блуде,
о нанесённой мне обиде,
о развлеченьях, о еде.
 
Я думаю о том, как долго
всё это тянется опять.
Меня на месте чувство долга
обязывает достоять.
 
Летят в руке по кругу чётки.
Молюсь-молюсь... Молитвы — ноль.
Ботинки — чёртовы колодки,
пойти поставить свечку, что ль?
 
Душа — картонная коробка,
и даже меньше — коробок...
А если вдруг пытаюсь робко
собрать свой ум, то видит Бог,
 
как начинаю думать сразу,
что я особенный, святой.
Одна слеза течёт из глаза,
и я горжусь слезою той.
 
Соседка слева причаститься
боится, судя по глазам.
(Её пугает наша лжица.)
Она не при-, как говорится,
а захожанка в Божий храм.
 
Соседа справа ненавижу
за то, что запах от него.
Смотрю в алтарь и прямо вижу,
как я не вижу ничего...
 
Но нет! О чём бы я ни думал
и как бы ни старался бес,
из верхних окон, там, где купол,
там, где квадратики небес,
 
в день самый пасмурный и серый
проглянет солнце из-за туч,
подарит жаркий, сочный луч
и мне наполнит сердце верой.
 
 
***
 
Я — ханжа! Я в себе разделился!
В кале, в гное, в блевоте душа.
Вдоволь я погулял-поглумился,
убивал день за днём не спеша.
 
Что Бодлер? И не снились Бодлеру
те цветы первоклассного зла,
что я вырастил в сердце, к примеру,
бил жену, и супруга ушла.
 
А снаружи гляжу современно:
проповедник, почти что пророк…
Трахнул душу! Сломал об колено!
Но убить, слава Богу, не смог.
 
Где ты, Господи? Я умираю,
то грешу, то реву, то молюсь,
не тоскую по вечному раю,
да и ада уже не боюсь.
 
  
 
***
 
На первой исповеди я
сказал, прочтя стишки:
— Грехов-то нету у меня,
а так — одни грешки.
 
Священник странно посмотрел
из-под прикрытых век…
— Пусть я не делал добрых дел,
я добрый человек.
 
— Ну, хорошо, — сказал монах, —
немного погоди.
Давай пойдём за шагом шаг.
Итак, не укради?
 
— Да — с удивленьем я сказал…
И дальше мы идём.
…К концу беседы я признал,
что согрешил во всём.
 
— Ну, разве только “не убей”…
И тут я вспомнил — чёрт! —
как бывшей девушке своей
дал денег на аборт.
 
Перевернулся мир вокруг,
я обнаружил зло.
Но не уныло стало вдруг,
а так — светло, светло.

.

Loading...
Loading...