Николай Дегтерёв. Шум двадцати гроз

Печатался в поэтических сборниках «Новые имена России» (Москва, 2004), «День поэзии Литературного института» (Москва, 2005), интернет-журналах «Побег» и «Пролог», альманахах «Над Шекснинскою волной» (М, 2005; М, 2006), журналах «Искусство в школе» (Москва, 6-2003), «Московский Парнас» (5-2007), «Сибирские огни» (Новосибирск, 10-2008), «Континент» (Москва, 135-2008). Лауреат студенческих фестивалей "Зимние грезы" (2006), "Фестос-2007" в номинации «Художественное слово». Участник VI форума молодых писателей России в Липках (2006), был приглашен и на VII форум. Стихи переводились на болгарский язык (журнал «Простори», №6-2008, Варна, Болгария).

Участник конкурса «Купина неопалимая».
 


Мой друг, мне снится иногда
Мой двор и детские качели.
Они качаются тогда,
Поскрипывая еле-еле.
 
Дорога снится в шуме дня.
И каждый раз так происходит –
Дорогой той, забыв меня,
Мои родители уходят
 
И пропадают без следа.
Качель застонет и споткнется.
И никогда, и никогда
Мне их догнать не удается.
 
 
* * *
Просто так на качелях качаться,
Просто так до подъезда дойти,
И ни с кем уже не повстречаться
На знакомом и близком пути.
 
Просто так уходить спозаранку
В переулок, в метро, в переход,
Не выкручивать жизнь наизнанку
И не думать, что кто-нибудь ждет.
 
Просто так, без тоски и кошмара,
Посмотреть за ночное окно,
Где гуляет влюбленная пара,
Будто в сентиментальном кино.
 
Просто так, с ощущением рока,
Соглашаясь и вторя ему,
Говорить, что любая дорога
Обязательно канет во тьму.
 
 * * *
                                                Сане Иванову — поэту и рыболову
Тихо и спокойно у реки.
Догорает солнце вдалеке.
Долго-долго курят рыбаки,
Взгляд остановив на поплавке.
 
Раз-другой потипает — и взял!
Подсекай! Сорожка? Окунек?
“Ваське хватит”. Удочку собрал
И пошел до дому паренек.
 
И куда несутся все вокруг?
Так бы все сидел бы и сидел…
И не то, что жизнь свою, мой друг,
Даже смерть свою бы проглядел.
 
* * *
Ни льдинок, ни снежинок.
Снегурочка пьяна,
Все спят, пустует рынок
И нет нигде вина.
 
Закончится похмелье,
А там глядишь, опять –
Рабочая неделя,
Рабочая тетрадь.
 
И все ж с утра недолго
Мерещится слегка
Украшенная елка
И мамина рука.
 
* * *
Снова поздно. Снова ночью я не сплю.
Снова ум в воспоминаниях топлю.
 
Сколько скверны было в жизни прожитой!
Как убийственно зияло пустотой!
 
Только светлого – попойка в гараже,
Песни старые, забытые уже,
 
А потом прохлада, ночь на пустыре,
Лай собаки – далеко, в чужом дворе.
 
И домой я возвращался во хмелю,
И уже не понимал, кого люблю.
 
Ну а те, кто и таким меня любил,
С неземной тоской смотрели из могил.
 
Им-то, знаю я, теперь вся жизнь видна.
И цена ее, наверное, страшна.
  
* * *
Это был шум городов,
это был шум
двадцати годов,
двадцати молодых дум.
 
Это была весна,
слишком больна собой,
слишком была смешна:
усики над губой.
 
Нет, все было не так,
все было не так, трус!
Это пульс отбивал такт,
это такт отбивал пульс.
 
Сбросим пару лет, нет,
лучше сразу – на шесть.
Мне было четырнадцать лет,
и я тогда был здесь.
 
На веревках спустили гроб,
потом закидали землей.
Миллениум нон-стоп
кружил за моей спиной.
 
Вот с этих-то самых пор
я и стал жить,
отсюда ты, мой минор,
несешься во всю прыть
 
через родных, че-
рез любимых и мой дом,
через шум городов, чем
тебе не крещендо?
 
И даже через меня,
гарцуя по позвонкам,
как по клавишам моего дня,
как по нотам моих драм.
 
И все же ступай, дави!
Так легче сносить боль.
Так легче, когда любви
остается один бемоль.
 
И от натяженья струн
не можешь найти слёз.
Это был, это был шум
двадцати гроз, грёз.
 
Автобиография
 
Как справиться с этим вихрем, с таким
Чудовищным вихрем дней?
Идет этот вихрь по моим родным,
Уносит родных людей.
 
Так был у меня отец, но он
Ушел однажды во тьму,
А может быть, за небесный кордон
К Господу моему.
 
И маму, и многих-многих других
Земля в себя приняла.
А жизнь шла по земле без них,
Как бы по их телам.
 
И время шло, стучали часы,
Стучали мои поезда.
И, будто звезды, склонялись весы
В сторону смерти. Да,
 
Я думал, что близок и мой конец,
И я принимал конец.
Но вдруг я увидел, что жив отец,
В ладони сжимая крест.
 
И в доме моем расступился мрак
Перед новой семьей,
Перед другими родными, как
Те, что слились с землей.
 
И в доме моем голоса звучат,
Машинка стирает белье,
Скрипит коляска, сердца стучат –
Сына, жены и мое –
 
Для новой жизни, для нового дня,
Которому нет конца!
А из коляски глядят на меня
Глаза моего отца.
 
 
* * *
Вот и он, пустых и пыльных комнат
Запах пресный и глухой.
Одиночество у рам оконных
Отпечатано твоей рукой.
 
В отпечатке этом различаю,
Будто в кольцах годовых,
Жизнь свою – до траурного краю
От последних схваток родовых.
 
Вот идет изгиб неповторимый,
Как тропинка школьная, кривой,
А за ним из чуть заметных линий
Купол вырастает восковой.
 
Батюшкова дом, Софии белой
Вековая глубина
В этой вот кривой и неумелой
Призрачной параболе видна.
 
Институтский дворик раскаленный,
Страсти раскаленное вино –
Ломаная линия с наклоном,
Камня след, упавшего на дно.
 
О, какие линии! Какое
Муки материнской торжество!
Сердце бесконечно дорогое –
Вот оно. Я не сберег его.
 
А ведь ты еще была живая!
Ты еще в окно глядеть могла!
С ужасом стою, не понимая,
У запечатленного стекла.
 
* * *
 
…Но все забудется, и все пройдет,
И стрелочник часы переведет,
И мастер часовой пройдет по шпалам,
Как бы не помня своего пути.
Кому он сможет время принести?
Кого спасет своим уменьем малым?
 
Эх, мастер часовой, пойди туда,
Где плиты, да ограды, да вода.
Дай всем, кто там, хоть по одной минуте!
И мастер грустно голову склонил,
И проклял мастерство свое без сил,
И прочь пошел в своей сердечной смуте.
 
А из травы глядели на него
Животные, не зная ничего
О том, что человека жизнь конечна.
Над ними звездный небосклон затих,
Но смерти не было и времени для них,
Они жалели смертного, конечно.
 
* * *
Улеглись желанья прежних дней,
И уже не думаю о ней,
О пиитской участи моей.
 
Аккуратно стих пишу в тетрадь,
Хочется бумагу помарать,
И еще взглянуть издалека
На ШРГС, на облака,
 
Как они, как будто бы в реке,
В детском отражаются зрачке,
Как они несутся надо мной
Непереносимой белизной,
 
Как я сам стою, заворожен,
Бытием повсюду окружен.
И несется бытие, звеня,
Ничего не оставляя от меня.
 
* * *
Вот школьник я, от времени далек,
В храм осени вступаю развеселый,
Сверкают листья, словно уголек,
И нимб дождя возносится над школой.
 
Не замечая луж, иду домой,
Вернее, небо в лужах замечая.
Вода и грязь сияют синевой,
С землею небеса соединяя.
 
В воронке лет, где вечность у щеки,
Как ветерок, прохладный и пьянящий,
Я вспомню все, но не найду строки
И вновь забуду этот день звенящий.
 
И школьный двор в слезинке дождевой,
И шепот трав на месте Мегалита,
И эту грязь под этой синевой,
Где осень, словно Библия, раскрыта.
 
* * *
Была весна. В уране плыл Чернобыль,
О рок-концертах грезил комсомол,
В моем дворе слегка подбитый тополь
Солидно ввысь из саженца пошел.
 
А я был мал, я важно чмокал соску,
И я не знал о мире ничего,
Догадываясь лишь по отголоску,
Сквозь мамин голос слушая его.
 
А мамин голос мирным был и теплым,
И думал я, что в мире нет зимы,
И райский свет спускался к нашим окнам,
И в наших окнах отражались мы.
 
И что сказать, когда я слов не знаю?
Каким «агу» до взрослых донести,
Что жизнь, по существу, подобна раю,
А мы, по сути, ангелы почти?..

.

Loading...
Loading...