Литературное наследие Пушкина

Вопрос, какого Пушкина мы читаем, с одной стороны, кажется довольно странным, а с другой стороны, он не лишен некоторого смысла. Когда говорят «Пушкин», многое представляется. Если думать о книжках, то одна из первых, пожалуй, ассоциаций — это собрание сочинений, потому что собрание сочинений Пушкина — это некоторый эталон. Это то, что есть у всех. Хотя бы красный трехтомник, который выходил в середине 80-х, был практически у каждого. Кончая маленькими, аккуратненькими 10-томниками или огромным 16-томным большим академическим собранием сочинений.

Собрание сочинений — вещь, действительно, прекрасная, фундаментальная и свидетельствующая о статусе того или иного поэта или писателя, а в случае Пушкина и говорить нечего. Но собрание сочинений предписывает нам некоторую схему восприятия поэта. Обычно в собраниях сочинений, в собраниях сочинений Пушкина в частности, принят, с одной стороны, хронологический принцип, то есть мы читаем все от лицея до дуэли в той последовательности, в которой это было написано. С другой стороны, принцип жанровый: сначала мы читаем стихи, потом те, кто одолеет, поэмы, потом «Евгения Онегина», потом драмы, потом только прозу. Но тут возникает вопрос: а насколько это похоже на то, как сам Пушкин видел свое собрание сочинений, и на то, как читали его тексты первые непосредственные читатели?

Пушкин сам в течение жизни предпринимал некоторое количество итоговых изданий, хотя окончательного итога какой-то большой книгой или изданием он так и не подвел. Есть четыре части стихотворений Александра Пушкина, есть поэмы и повести 1835 года, но тут мы видим некоторое жанровое разделение. Сохранились планы более общих изданий, но из них очевидно, что Пушкин совершенно иначе мыслил композицию своих сочинений. Самым важным произведением он считал, естественно, «Евгения Онегина», который сейчас помещен аж в шестом томе собрания сочинений. И если взять прижизненные стихотворения Александра Пушкина, то там среди того, что мы всегда считаем лирикой, легко встретим, например, «Пир во время чумы» или «Моцарта и Сальери». Более того, в собрании сочинений мы читаем как те произведения, которые Пушкин закончил, сам напечатал, так и те, которые остались только в рукописи, даже очень часто просто в черновике.

Если не заглядывать в примечания, то очень трудно сказать, что перед нами: завершенный Пушкиным текст, или некоторая редакторская сводка, или то, что осталось только в беловом автографе. Например, стихотворение «Храни меня, мой талисман», которое мы все знаем, и мы уверены в том, что оно закончено, — это на самом деле неоконченный черновик. Мы не знаем, что Пушкин с ним хотел дальше сделать. «Пора, мой друг, пора!» — тот текст, который мы читаем, — это то, что текстологи смогли прочесть по верхнему слою черновика. И таких примеров даже среди очень популярных пушкинских текстов можно найти довольно много.

Возникает вопрос: когда это все началось, когда возникла идея, что то, что осталось в рукописи, то, что в черновике, так же важно, как и то, что издал сам Пушкин? После трагической смерти поэта было предпринято первое посмертное издание 11 томов, которое готовил Жуковский с рядом пушкинских друзей. Оно, с одной стороны, собирало все, что было напечатано, но в последних томах были и ненапечатанные тексты. Разумеется, ни Жуковский, ни Вяземский, ни Плетнев, имевшие отношение к этому изданию, не ставили перед собой цели прочесть все или даже какую-то существенную часть. Отчасти это было связано, конечно, с техническими трудностями. С другой стороны, вероятно, это было связано и с представлением о том, что нужно уважать авторскую волю — то, что напечатано, то, что закончено, то можно печатать.

Изменение отношения к пушкинскому слову, ценному и в целом, и в незаконченном виде, происходит постепенно. Важным этапом оказывается издание, предпринятое Павлом Васильевичем Анненковым в 50-е годы. Анненков тогда получил доступ к пушкинским рабочим тетрадям, пушкинским рукописям, и это произвело на него огромное впечатление: во-первых, какое количество пушкинских строк еще было неизвестно, и, во-вторых, насколько то, что осталось в рукописях, не похоже на то, что было напечатано. С другой стороны, уже в 50-е годы Пушкин был окончательно осознан как величайшее достояние русской культуры, некоторая национальная ценность. И чем выше статус поэта, тем выше и статус каждого слова, пусть даже и незаконченного.

И так постепенно, естественно, развивались и сами навыки чтения рукописей и текстов, потому что это очень трудно.

Если посмотреть на любое воспроизведение пушкинского черновика, то вообще непонятно, как здесь что-нибудь можно прочесть.

Потому что он писал с пером в руках, очень много вычеркивал, прочитать очень трудно. Но усилиями многих поколений текстологов и исследователей все-таки очень существенный массив вводился в научный оборот, и сейчас можно сказать, что практически нет ни одного пушкинского слова, даже самого густо зачеркнутого, которое бы не было прочитано.

Но чем больше читали рукописи, тем чаще возникала проблема выбора и проблема рефлексии над тем, как соотносятся между собой рукопись, особенно беловая, и то, что было напечатано. С одной стороны, чем дальше росло представление о важности воли автора, тем труднее на самом деле становилось решить этот вопрос. Потому что если главное — это то, как хотел автор, то как же понять, чего именно он хотел? Вроде бы рукопись — это то, что он своей рукой написал, тут его никто не сдерживал, он мог делать все, что захочет. С другой стороны, сам факт публикации — это тоже ведь факт авторской воли, и мы знаем, что Пушкин и многие другие поэты и писатели много редактировали, меняли свои тексты. И что же предпочесть: рукописный вариант или вариант поздний, печатный? Эта одна из центральных проблем текстологии вообще и пушкинской в частности остается нерешенной и на сегодняшний день.

В старом большом академическом издании очень часто предпочитали рукописные варианты. Почему? Потому что, понятное дело, печать была подцензурной, а царская цензура в советское время рассматривалась как факт исключительно враждебный. Поэтому часто даже в том случае, когда в печатном тексте мы имеем не пропуски, а нормальные варианты, их выбрасывали и заменяли вариантами по рукописи. Таким образом создавался текст, которого в реальности, может быть, никогда и не было, потому что в законченный печатный текст могли вноситься варианты из неокончательно отделанной рукописи, и создавалась такая контаминация, вообще довольно опасная вещь.

Это текст, который Пушкин не писал совершенно точно никогда. В 80–90-е, в 2000-е годы, сейчас постепенно происходит отказ от чрезмерного предпочтения рукописи. В частности, по цензурным причинам. Восстановление цензурных купюр тоже остается проблемой. Должны ли мы восстанавливать в тех случаях, когда поэт что-то заменил или согласился оставить точки? Должны ли мы восстанавливать варианты по рукописи? Это на самом деле большой вопрос, потому что если мы заменяем, то мы опять же создаем опасную контаминацию.

Почему нужно было выбирать какой-то один идеальный текст — это довольно понятно, просто исходя из прагматики любого издания. Потому что в бумажном издании мы все-таки должны решить один законченный текст, особенно учитывая, что даже научные издания всегда служили базой для изданий популярных, а там не может быть пять вариантов текстов, надо все-таки какой-то один, на каком-то одном остановиться.

С другой стороны, сейчас, когда мы имеем возможность электронного представления рукописей, когда можно буквально представить любые варианты, когда интернет-издание позволяет нам представить все возможные варианты текста, проследить их путь от черновика до последнего прижизненного издания, — сейчас, может быть, стоит пересмотреть отношение к принципу выбора текстов. Может быть, основной текст в издании нам все равно в какой-то степени придется выбирать, но если учесть, что мы можем всегда представить и другие варианты, то, может быть, это дает нам возможность отказываться по крайней мере от контаминаций, от соединения разных вариантов в одном тексте.

Источник: http://postnauka.ru/video/41192

.

Loading...
Loading...