Дарья Лебедева. Этот маленький шрам

Рассказы печатались в журналах «Литературная учеба», «Урал», «Электронные пампасы», «Русское поле», в газете «Литературная гостиная», в сборниках «Плохие кошки» (АСТ, 2012), «Крымский сборник» (Книговек, 2014). Как прозаик участвовала в Волошинском литературном конкурсе: шорт-лист (2011, 2014), лонг-лист (2013). Лонг-лист премии «Дебют» в номинации «Малая проза» (2013).

Эссе и рецензии выходили в газете «Книжное обозрение», в электронных журналах «Кольцо А», «Лиterraтура», «Горький», «KidReader», «Читающий город». Ведущая колонки обзоров переводной прозы на сайте «Лиterraтура».

Участник конкурса «Купина неопалимая».
 


Годы
 
Былое
россыпью камешков драгоценных – в воду, концов не сыскать.
Кого я
Вспомню случайно – так гладь воды трогает ивы прядь.
Жаркий весенний город, проспект и солнце печет лицо
Той, что не позвонит никогда, не напишет уже письмецо.
 
И где-то
Каждый из нас проживает жизнь, отдельную от других.
Ответы
Приходят все реже, и голос в трубке – словно удар под дых.
Но были – не помнишь? – о чем тут помнить – были у нас деньки –
Такие светлые, как с картинки,
Как вишенки, яблочки, апельсинки –
Случайны, сладки, легки.
 
Не страшно
Оставить в прошлом одно, другое, счастливую эту пыльцу.
Шабаш. Но
Живешь в тени прошедших минут – тени скользят по лицу.
И только что смеялись и пели, перебегали шоссе,
Но сколько лет прошло сквозь редут,
И страшно знать, что они идут
И однажды уходят все.
  
***
Он ей мал, этот мир, он для нее как резиновый мячик.
Она приходит с прогулки и оставляет его в коридоре.
Она раздвигает границы мира, словно на окнах шторы,
Скучает, мается и даже не знает о том, что бывает иначе,
 
Что где-то есть люди, на которых мир сидит, как костюм с иголочки.
Им нигде не жмет и не давит, немного счастья, щепотка горя.
Они берут этот мир спокойно и просто, как книгу с полочки.
Живут в нем, как в просторном уютном доме с видом на море.
 
Есть и другие – им мир велик, горизонт далек и недостижим.
Их сносит порывом ветра, словно маленькую песчинку.
Они летят куда-то, зажмурившись, и каждый из них пилигрим,
Одинокий странник, в пустыне мира протаптывающий тропинку.
 
Но ей-то тесно, голова выше неба, мысли чернее леса,
На самом глубоком дне океана таятся сны и желания.
Ей хочется, будто капли с волос, стряхнуть времени вес,
Сбежать из дома, в котором мается, задерживая дыхание,
Перестать так угрюмо молчать, запираться в комнате, втаптывать
Сны в асфальт. Мир ей кажется призрачным, боль – бездонной.
 
Она вырвется просто и скоро, подберет по размеру платьице,
Мяч останется в детстве, тесный мир – в родительском доме,
в черте лет – девятнадцати.
  
***
Он не болит, он никак о себе не напомнит, пока на него не взглянешь – маленький шрам.
Но если вдруг посмотрел случайно, увидел – забудь о покое.
Он заставит всё вспомнить, покинуть полный солнца и пустоты секретный ашрам,
спрятанный в сердце тайник, открытый лишь теплым и безмятежным ветрам,
но закрытый для всей той боли, даже самой ничтожной, что когда-то случалась с тобою.
 
Этот маленький шрам – будто ящик Пандоры. Стоит лишь приоткрыть – и адьё.
Вырываются семь жестоких ветров обезумевшей памяти.
Сносят стены и крыши, обнажают обиды и страхи, выплескивают бельё –
всё, о чем так давно забылось, казалось, давно поросло травой и стало быльём,
всё, что так неуместно теперь, в сегодняшнем светлом, безоблачном камеди.
 
Только тронь его взглядом, этот маленький шрам, и обрушится под тобой
казавшаяся в высшей степени твердой и безупречной опора
быта – расписного, расписанного по часам, хоть созданного из какого не вспомнишь сора.
Он лишен и вкуса, и цвета, и только маленький шрам – незаметный, призрачно-голубой,
доносит из прошлой жизни запах страданий, счастья, морского прибоя, соснового бора.
 
Только взглянешь на маленький шрам – и покою конец, и тянет в дорогу:
отдаться на волю ветра, который срывает с насиженных мест и уносит на волю скитальцев,
семьянина Верлена бросает в объятья Рембо и уводит в бессонную пьяную ночь от родного порога,
и никак не поймешь, что из этого правильнее и ближе, мечешься между дьяволом или богом.
И всегда возвращаешься с новыми шрамами, и годами на них не глядишь, и, обжигаясь, дуешь на слабые пальцы.
  
***
 
Он курит, сидя на подоконнике, она,
как в песне, боится открытых окон,
заворачивается в плед, сворачивается в кокон,
читает строчки теней, брошенных жалюзи,
умоляет его – ну, пожалуйста, увези
подальше, лучше, конечно, в Лондон или в Париж,
ей кажется, там она перестанет бояться окон и крыш.
Но вот оба курят в Питере у распахнутого окна –
и пока он, как хлебные крошки, рассыпает слова,
она говорит – будь осторожен, и чувствует, что права.
 
Он улетает, но он не птица –
оступается, падает с крыши,
шагает вниз, но идет все выше.
С ней остаются запах его и слова,
от которых тоже кружится голова,
как от смерти, как от падения,
как от яростного изумления.
Она больше ничего не боится:
ни высоты, ни крыш, ни окон.
Трогает пальцами мертвый русый локон
и прощается с ним, и город прощается с ним,
город, ставший прозрачным, пустым и злым.
 
Не удержали, шепчет, не сберегли.
Буквы скрипят на зубах, в руке – горстка земли.
Может, надо было найти что-то еще,
чем жить, чтобы теперь не оплачивать этот счет,
чтобы теперь не оплакивать этот страх,
которого больше нет, как книги в его руках.
Нет больше никого, ни его, ни ее.
Только буквы, художественное вранье –
мягкое тесто из твердого текста.
И если ему нет места, ей тоже тесно.
 
Здесь нет никого, и она так горько смеется.
После каждого что-нибудь да остается,
даже после тебя, милая серая птица-поэт,
что-то осталось, хотя тебя больше нет.
С этим надо как-то смириться, чем-то забыться;
с крыши крутой и хрупкой крикнуть в ответ
голосу, улетевшему на тот свет.
  
Двадцать шестое марта
 
Зима забивает гол
весне в пустые ворота.
В пуховиках пехота
шагает по снегу. Гол,
укутан в ветра, измотан
март, измучен и зол.
 
Проигрывает зиме
со счетом двадцать пять : ноль.
Дворники мечут соль
в ранку на снежном бельме.
 
Ранку затянет снег.
Март простужен и зол.
Двадцать шестой гол
зима забивает весне.
 
***
Он был убежден, что не нужно слов,
но были слова необходимы.
Мы начали с зимних холодов
и остались холодными, как зимы.
 
Он говорил о любви своей
так много, так часто, так убежденно,
и не осталось ночей и дней,
чтоб в тишине быть в него влюбленной.
 
Он в сердце вошел, как в знакомый дом,
и однажды само появилось слово.
Cлово живет и во мне, и в нем –
для нас обоих, как прежде, ново.
  
***
Старые песни похожи на старые вещи
Мамины платья, кофты, смешные бусы
Их примеряешь втайне от всех на свете
Чувствуя нежность, неловкость и даже трусость
Детский твой почерк в давней школьной тетради
Словно воланы и рюши на старой блузке
Прошлое так осторожно подходит сзади
Руку кладет на плечи – в плечах узко
Ты же не выйдешь так на люди, боже правый
Всё это жмёт да и просто смешно, потешно
Все эти штампы о солнце, звездах и травах –
Ты не всерьез… Но спой мне ту, помнишь?
– Конечно.
  
***
Ты за мной не придешь по весне, 
по воде умирающим снегом,
по взорвавшейся вдруг тишине –
синей птицей, обнявшейся с небом.
 
Ты опять не заметишь меня,
проскочившую в март без билета.
А земля будет двигаться к лету,
замедляя движение дня.
 
Не случившейся с нами бедой
отшумят-отбушуют морозы,
и прозрачные тихие слезы
станут звонкой весенней водой.
 
Ты не спросишь меня, как живу,
умудряюсь дожить до рассвета.
Посмотри, будто рану, траву
обнажает весна. Ждет ответа.

.

Loading...
Loading...