Марина Демчук. У ветра повадка лисья

Участник конкурса «Купина неопалимая».


А им пока неведома печаль,
живущим  рядом, но уже не с нами.
Нас дарит ночь тревогами – не снами,
а дети вырастают по ночам.
Ещё, казалось, прожито так мало,
хранит постель младенчества тепло…
Глядишь, а под коротким одеялом
белеет оперённое крыло.
Размах,  рывок – сплеча да сгоряча…
Молись за них: они во сне летают,
и души их летящие не знают,
как матери седеют по ночам.
 
***
У ветра повадка лисья –
и клык наостро, и коготь.
Выводок желтых листьев
перебежал дорогу…
Где для птенцов осенних
от холодов спасенье?
Оторвались от стаи.
-  Детки, что с вами сталось? –
осень цыплят считает…
А скольких – не досчиталась…
 
***
 
Зеленый бархат истонченных тел
и трауром очерченные крылья –
трескучая речная эскадрилья,
зависшая на малой высоте,
из полдня в вечер провожала нас:
мы в этом полдне слишком задержались,
и уповать бессмысленно, что жалость
мелькнет в фасетках стрекозиных глаз.
Немые твари медленной реки
вторжения в свое не терпят лето;
надежна стража местечковой Леты,
а мы, как ни печально, чужаки.
Все в день единственный прожито было нами;
уже грядет египетская мгла;
и молния наш мир разорвала;
и стрекозу пронзившая игла
приколота к листку воспоминаний.
 
***
 
- Где ж твой супруг-государь? –
кумушки ей намекали. –
Свеж первоцвет Навзикаи;
он не вернется сюда.
Словно под пытку подвел - 
жадно, уперто, подробно
– Был ли он, мифоподобный?  -
сын теребил за подол.
- Был он супругом плохим.
Не широко ль тебе ложе?
Преданней есть и моложе, -
лгали в глаза женихи.
Боги, пространства, война,
добрых людей наущенья…
Двое их – пес и жена,
что дождались возвращенья.
 
***
 
А что – слова? они и есть слова:
беспомощны, бессвязны, бесполезны.
Любить тебя – как будто бы над бездной
на проволоке тонкой танцевать.
Под жизнью подведённая черта
того гляди со звоном оборвётся.
А к телу влажно липнет пустота
и путает шаги канатоходца.
Держи. Мне страшно. Видишь? – над бедой
мой силуэт, качнувшийся неловко,
над пустотой парящая ладонь
и слова ненадёжная страховка.
 
***
 
Козленочком – из козьего копытца,
а мне хотелось досыта напиться
из ямки под осеннею осиной,
где в землю след впечатался лосиный –
и стать лосенком, чтоб в лесном завале
мои следы вот так же узнавали,
по летнему иль зимнему пути
чтоб ты однажды смог меня найти.
Мы встретимся… да вот одна беда:
ты воду пил из волчьего следа.
 
***
- Ах, сестрица. давай уйдём! –
 Неживой,  нежилой наш дом:
 плющ ползёт по его стене,
 стёкол нет ни в одном окне;
 наш колодец давно зарыт,
плачет ветер над ним навзрыд.
Молодильной была вода,
 да засыпана -  навсегда.
            - Не могу я, сестра, уйти:
 нет отсюда назад пути.
Слишком долго мы шли с тобой
 до колодца с водой живой. 
Не отпущена нам вина.
Наша мать умерла – одна.
Да и дом был бы нынче жив,
 кааб не кинули  -  на чужих .
Говорила сестра сестре
оставаться в родном дворе…
В землю накрепко там вросла
  ива гибкая да сосна,
 чтоб ветвями качать, стареть,
 на разрушенный дом смотреть,
 вспоминать о былой поре,
 как велела сестра – сестре.
 
***
 
-  Марфа, ты заботишься о многом,
а всего одно необходимо, - 
человеком сказано, не богом; 
припечатал – да и прочь, и мимо.
От обиды губы онемеют…
- Ты сестру Марию награждаешь.
Каждый служит так, как он умеет, 
что ж ты, богочеловек, - не знаешь?
Кто же встретит странника сердечно, 
даст лепёшек и вина с дороги 
и, усталому,  ему омоет ноги, 
коль хозяйка думает о вечном?
Ты  в земной юдоли лишь прохожий, 
возвратишься в небо голубое…
Ты от Марфы отвернулся,  боже.
Что ж ты судишь? – ну да Бог с тобою.
 
***
Споря над колыбелью,
ветры дитя качали:
- Будешь сестра веселью.
-Будешь сестра печали.
-Будешь у нас красивой.
- Сердце с нами застудишь.
-Будешь зелёной ивой.
-Ивой плакучей будешь.
-Наряжена в шёлк  - листвою,
в бархат – травой обута…
-Солнце листва закроет,
травы в ногах – как путы…
-Младший из братьев-ветров
будет любимым мужем.
- Не соглашайся, детка:
ветру лишь волю нужно.
- Под шёпот его влюблённый
дремлется ивам сладко.
- Уснёшь, а ветер бессонный
к другим полетит украдкой.
-- По зеркалам озёрным
рассыплет он солнца блёстки.
- Характер у ветра вздорный,
пощёчины ветра хлёстки…
Дитя, обречённое ветру! –
и всё-то тебе приснилось!
сны не бери на веру…
Но… лучше б ты  - не родилось.
 
***
 
Судьбы поэта да не взыщите;
ему и славы мирской не надо;
поэт, как книга, открыт для взгляда,
открыт, как книга, - и беззащитен.
Под грохот сердца, нервозный, громкий,
открыт поэт до последней точки;
листают душу его потомки
и тычут пальцем небрежно в строчки.
Полно учёных высоколобых:
они доподлинно правду знают,
как гений вырастить прямо в колбах
и как поэзию сочиняют.
Наука знает немало гитик;
перстами в рану – Фомы привычки;
стоит со скальпелем строгий критик –
прозектор текста в анатомичке.
А божьи дудки не выбирают
миг вдохновенья – не в нашей воле, -
мы только можем, когда нас ранят,
кричать стихами, крича от боли.
Вразрез с живучей людской натурой 
самоубийство, жил отворенье,
но схоже с смертью миниатюрной
стиха рожденье,  стихо-творенье.
Поэт, открытый, как книга, миру,
(тут построенья науки лживы)
в руках сжимает отнюдь не лиру –
живое сердце на грани взрыва;
эпох свидетель, копатель в душах,
за всех радетель, страдатель странный,
уврачеватель сердец заблудших,
открытый миру – открытой раной…
 
***
 
Когда на нас зима
морозом ополчится
и царствуют снега
всецело на земле,
как чудо из чудес –
рожденье певчей птицы
в холодном феврале,
метельном феврале.
Пускай февраль суров,
и скудны солнца крохи,
и ветер неба бьёт
навстречу тяжело, -
он учит верно плыть
в его шальном потоке
и ставит на крыло,
упругое крыло.
Он воет над землёй,
где так темно и голо,
но птахе подаёт
оружие бойца, -
он ставит голос ей,
неповторимый голос,
чтоб призывать тепло
в озябшие сердца.
В хрустальной скорлупе
зародыш жизни хрупкий
от скуки зимних дней,
нахохлившись, уснул,
но голоса её
серебряные звуки
напомнят про весну,
зелёную весну.
Пока она поёт,
худого не случится,
пока она поёт,
не одиноки мы,
и март уже в пути…
Благословенна птица,
творящая весну
среди снегов зимы.
 
***
 
Все боги осилить зимы не могли.
Девчонка – посмела, сумела.
Лохматую чёрную шкуру земли
пронзили зелёные стрелы.
- Откуда ты, лучница? Чья ты? – Ничья!
Лишь эхо вдогонку:
                                  - Куда ты?
Ступает по солнечным бликам ручья,
по струям его свилеватым
с колчаном своих светоносных лучей,
по камням замшелым, по травам, -
и отзвуки смеха уносит ручей
к подножью священной дубравы.
И стебли, впервые узревшие свет,
от сока зелёного пьяны,
склоняясь, целуют божественный след
весны,  босоногой Дианы.
 
***
 
Был май. Холода затянулись.
Сойти не спешили снега.
По грязи неприбранных улиц
шёл дождь на высоких ногах.
Какое выплакивал горе,
о том рассуждать не берусь,
но в тонком ребяческом горле
звенела недетская грусть,
и был голосок его тонок
и в уличном шуме тонул, -
упавший с небес журавлёнок,
пытавшийся кликать весну,
исхлёстанный ветром колючим
и всё же не прячущий взгляд…
Казалось ему, что не тучи –
свои на подмогу летят.
 
***
 
А в небе над августом ангел  витает,
и стан его тонкий шелками спелёнут,
где в переплетенье оттенков зелёных
несмело продёрнута нить золотая.
Немного пожухли упругие перья,
немного увяли зелёные крылья;
мой ангел усталый немного растерян,
что в небе поблёкшем его позабыли,
что, жмурясь под тёплыми солнца лучами,
медовые хаты в соломенном дыме,
и рыжие жнитва, и кони гнедые
над ними летящего – не замечают.
Мой ангел усталый в венке из колосьев
немного печален – печальную память
о лете прошедшем на небо уносит,
с одежд позолоту на нас осыпая…
                                                     Осень.

.

Loading...
Loading...