Геннадий Хомутов. Самодельные чернила

Публиковался в альманахах «День поэзии», (1962, 1970, 1971, 1981, 2010), в антологиях «Русская поэзия. XX век», «Русская поэзия. XXI век», «Библиотека отечественной классической художественной литературы в ста томах».  Автор четырех  сборников.  Составитель многих десятков книг. Лауреат  Всероссийской Пушкинской литературной премии «Капитанская дочка», Международной Шолоховской премии «Они сражаются за Родину», премии «Имперская культура», губернаторской премии  «Оренбургская лира» (дважды), «Традиция». Живет в Оренбурге.

Участник конкурса "Купина неопалимая".



С сорок первого года пусты закрома,
С сорок первого года до сорок шестого.
Вот я в школу иду вдоль забора пустого,
Вот я в школу иду. Там - еда задарма.
Вот налево сады, а направо - склады.
- Эй, склады! –
Заору я в окошко худое.
И голодное эхо и, наверное, злое
Спросит коротко:
- Это ты?
Это я!
Это я на учебу иду.
Это я тороплюсь и шагаю, шагаю.
Повторяю короткий стишок на ходу.
Но о школьной похлебке не забываю.
Там сейчас повара над едою мудрят.
Чтобы мы хорошо продолжали учиться,
Черным хлебом накормят ребят
И похлебкой дадут насладиться.
О! Спасибо вам всем.
Вы смогли наскрести 
На ребячьи обеды в те годы далекие, 
Оставалось нам самое легкое – 
Только ложки с собой принести.


Женский барак

Был женский веселый барак
Причиной уличных драк,
Причиной семейных ссор,
А каждый туда был зайти не дурак
И дверь за собой – на запор.

После войны это было, давно, 
В краю стариков и старух.
И там холостячки глушили вино, 
Горланили песни до двух.

А им подпевали чужие мужья, 
Своих голосов не тая.
Об этом гуляла людская молва, 
Писали на стенах барака слова, 
И бабы оконное били стекло,
И в этом бараку всегда не везло.

Я грустно смотрел на полночный погром
И думал всегда об одном:
У взрослых людей нехорошая страсть
Стекло драгоценное бить.
Его ж невозможно достать и купить
И даже негде украсть.


Крыша
Ивану Уханову

Наверно, зима никогда не пройдет.
Наверное, снег никогда не растает.
Голодная Жданка в сарае ревет, 
Кормилица наша газету читает.

Еще у зимы все дороги кривы,
И солнце никак не поднимется выше.
И надо корове дожить до травы, 
Мы подняли руку на крышу.

В солому вгрызаемся зубьями вил, 
Она погнила, почернела, слежалась.
И душу сжимает внезапная жалость,
Когда обнажаются ребра стропил.

Всё мать. И виною рассказы ее
О жизни счастливой своей довоенной:
«Отец подымал этот дом пятистенный
И крышу он сам водружал на жильё …
А я помогала. Была занятой,
А крыли мы длинной соломой ржаною.
Я помню: солома была золотой,
А я молодою, еще не вдовою».


Огонь

А сколько спички стоили, кто скажет?
У нас в тылу, во времена войны?
Да их тогда и не было в продаже,
И значит – спичкам не было цены.

Простые спички нам огонь хранили.
Далекая, военная пора …
А если в доме печи протопили – 
Над жаром колдовали до утра.

Когда ж огонь из дома упускали,
И в топке холодела головня, 
Тогда меня с жаровней посылали:
- Иди к соседям и займи огня.

Мне в жизни видеть приходилось всякое,
Но мысль одна таится у меня:
Когда в душе моей огонь иссякнет – 
Пойду к народу и займу огня.

Ожидание сестры

Уже стемнело, не метет
Поземка, не дымится.
Сейчас сестра моя придет,
С работы возвратится.

Сестра в избе огонь зажжет,
И разбегутся сумерки.
Сестра достанет:
-На-ка, вот! – 
Морозный хлеб из сумки.

Потом расскажет чудеса,
Продвинувшись поближе,
Как по сугробам шла лиса
В своей шубенке рыжей.

Она в заснеженном краю
Шла и хвостом виляла,
И, повстречав сестру мою,
Она ей так сказала:

- Идешь домой ты в аккурат,
Послушай-ка, сестрица,
Там у тебя хороший брат,
Возьми ему гостинца …

На черный хлеб я погляжу,
Его рукой поглажу,
Потом в сторонку отложу
И отодвинусь даже.

Какой же он, лисичкин хлеб,
Когда он наш, вчерашний!
Он в нашей печке рос и креп
Под корочкой хрустящей.

И, рассказав мне все – хитра –
У печки руки греет …
Всем хороша моя сестра,
Да врать вот не умеет.


* * *

Опять раскричались грачи.
Опять огласилась округа.
И эхо над тающим лугом
Летает до самой ночи.

Кричат, и кричат, и кричат
Свои небылицы и были.
О том, где скитались и были,
И как возвращались назад.

И с каждой старинной ветлы
Слышней и понятней любому
О верности отчему дому,
О радости новой весны.


Про быков

Я возврату той памяти страшной не рад,
Но из сумерек прошлого вышли живые
Два колхозных быка – Архимед и Сократ,
Что по жизни ярмо пронесли как святые.
Все суставы бестарок и брычек скрипят, 
И колеса на пашне по ступицу тонут,
Но быки под ярмом не мычат, а хрипят, 
И такие могучие - жалобно стонут.

Нам бы их пожалеть, вдоволь дать попастись, 
Ну, хотя бы ночами росистого лета.
Но гремел, как приказ, всенародный девиз:
«Все для фронта и все для победы!»

А под крики охрипшие: «Цоб!» да «Цобе!»
И кнутами, палками – вот процедура! – 
Торопили, отчет не давая себе, - 
От ударов – седая и лысая шкура!

Торопили: «Скорей! – с огорода на склад.
Торопили: «Скорей!» - от комбайна до тока.
И – покорные – шли Архимед и Сократ,
Их навек запрягла, подчинила дорога.

А дороги в степи – бесконечно длинны,
Потому что медлительны так на дороге.
Если б были охвачены страхом войны!
Если б были подвластны всеобщей тревоге!
Их терзала жара, овод сек и бесил, 
Им как милость с небес - предвечерние тени, 
Но под вечер, совсем выбиваясь из сил,
Так беспомощно падали на колени.

А потом их с земли невозможно поднять
Ни кнутом, ни пинком, ни лелеющим словом.
Ни проклятьями: «В Гитлера, в Гитлера мать!»
Поневоле придешь к запрещенным приемам.

Как заглохший мотор будоражит шофер
Заводною железной своей рукояткой,
Подбегаешь к быкам, озираясь как вор,
Всё с оглядкой, с опаской, украдкой.

Заводной рукояткою станут хвосты,
И крути, и накручивай слева направо!
Болью их поднимаешь, опомнишься ты – 
Не погоня быков, а скорее, расправа.


Самодельные чернила

Скорей, скорей, скорей оттаивайте,
Чернила наши самодельные.
И ничего вы не утаивайте
Про тыловые дни метельные, 
Про наши беды неисчетные,
Про будни строгие и хмурые …
Скорей, оттаивайте, черные!
Оттаивайте, красно-бурые!
Из бузины и жирной сажи,
Из бурой свеклы и из глины!
И мы напишем, мы расскажем
Свои житейские былины!
И нам чернила намекали
/Так нам казалось каждый раз/,
Как будто перья мы макали
В траншейную слепую грязь,
В огонь и дым больших пожаров
Той, фронтовой родной земли.
И строчки черные бежали, 
И строчки красные текли.
А до победы долго топать
Солдатам нашим до Берлина …
В чернилах копоть, копоть, копоть, 
Огонь и дым, и кровь и глина …


Сапоги
Анатолию Передрееву

Я сапоги подробно изучал.
Я пальцем по подошвам постучал.
Смял голенища, осмотрел подковы,
Внутрь заглянул: а гвозди не торчат?
Вот немцы – тоже мастера толковые,
И немцы могут сапоги тачать.
Потом обулся, вышел за порог.
Пошел я в семилетку на урок.
А вся округа белою была.
Вся в инее, как будто в зимних росах.
Единственная улица села
Свела меня с молоденьким морозом.
Мороз у самых ног моих звенел
И на куски на лужах рассыпался.
И белый иней с веток осыпался, 
И ветер длинно в проводах гудел.
Навстречу мне шагали земляки,
Спокойные, дотошные сельчане.
- Ишь, у него какие сапоги! – 
Они вопросы сыпали свои
И слышали мои ответы веские.
Сказал я бабам:
-Сапоги немецкие!
Товарищам похвастался: - Мои!
И был тогда от радости я слеп.
Глаза мои – куда же вы глядели?
Я знать не знал, что через три недели
Мать обменяет сапоги на хлеб.


Тетради

Сорок пятому году не досталось тетрадей – 
За войну всю бумагу похоронки истратили.
Мы в школу с собой притащили тома.
И они пригодились для урока письма.
Между строчек классических, строчек печатных,
Между строчек веселых и строчек печальных,
Над которыми в юности будем мы плакать, 
Над которыми будут гореть ночники,
Мы сидим и старательно пишем каракули – 
Палочки и крючки.
Наши беды предвидели беллетристы с поэтами.
И для нас между строчек оставляли просветы.
Катерина Ивановна ходит по классу.
Катерина Ивановна наблюдает урок,
А ей помогают учить нас Некрасов,
Горький, Гоголь и Блок.
Эй, товарищ музей!
Наш урок посети.
С нами рядом за партами посиди.
Посмотри, как мы учимся, посмотри, как мы пишем,
Посмотри, как на пальцы холодные дышим.
Мы подарим на память тебе наш урок.
И тетради.
Надежней их спрячь в уголок.
 

.

Loading...
Loading...