Александр Шуралёв. Мамина стирка

Автор книг, посвящённых анализу произведений многих писателей и поэтов XIX и XX веков, поэтического сборника «Свистулька из стручка акации». Дирекцией национальной программы «Интеллектуально-творческий потенциал России» за успешную работу с одарёнными детьми и подготовку победителей и лауреатов всероссийских конкурсов среди учащейся молодёжи по литературоведению награждён в 2011 году медалью «За вклад в развитие образования России».



Глаза незабудок

Крик души или кряк диких уток? 
За калиткою – дворик родной.
Расплескались глаза незабудок 
по дорожке, ведущей домой.

Угольками, мечтами, мостами 
догорает закат за спиной.
Возвращаюсь, как птица, кругами, 
обрастая, как лунь, сединой.

Подаяньем цветение мая 
безмятежно роняет пыльцу. 
Спотыкаясь, петляя, хромая, 
возвращаюсь к родному крыльцу. 

Там все живы, в весёлой светлице 
с ними я, озорной карапет…
Как ни вывернись, не возвратиться, 
не протиснуться сквозь толщу лет. 

Крик души или кряк диких уток 
да кресты средь кладбищенских трав… 
Как пройти по глазам незабудок,  
их не ранив и не растоптав?  

Лист и перо

На молодецкий богатырский свист 
из древности летел дубовый лист. 
Он сорок сороков гулял по свету 
и в грозовых раскатах, и в тиши, 
но в час ночной влетел в избу к поэту 
и, опускаясь, молвил: «Допиши…» 
Растёкся по избе дубовый запах, 
а лист края раскинул на столе: 
в прожилках север, юг, восток и запад 
хранили правду о родной земле. 
Как дописать такую мощь и силу, 
такую ширь и даль, и глубь, и высь?! 
Но прошлое со всех сторон сквозило: 
«Допишешь, только за перо возьмись». 
Он стал искать перо в избе на ощупь 
среди земных вещей, идей и дел, 
а в этот миг по небу, как нарочно, 
журавушка над крышей пролетел. 
Рванулось за окно из тела что-то, 
привычное ломая и круша 
в безудержной стихийности полёта. 
Поэт подумал: «Это же душа…» 
На север, юг, восток и запад смело 
за журавлём все сорок сороков 
душа поэта над землёй летела, 
вбирая дух веков и облаков. 
И вот сбылось, свершилось и настало: 
сверкнула молния, и грянул гром, 
с небес на землю, мглу пронзив, упало 
призванье журавлиное пером. 
Душа домой из странствия вернулась, 
соединилась с телом поутру, 
а тело удалецки встрепенулось 
и потянулось к вещему перу. 
Взглянул поэт: пушинка – да и только. 
И так, и эдак хочет в руки взять. 
Но, как ни напрягался, всё без толку: 
никак не может пёрышко поднять. 
Тогда пошёл поэт во чисто поле, 
обнял сырую землюшку, как мать, 
и север, юг, восток и запад с болью 
в нём стали силой предков прорастать… 
На молодецкий богатырский свист 
не в царские хоромы – в голь-избу 
из древности влетел дубовый лист, 
и дописал на нём поэт судьбу. 

Мамина стирка 

Всё чаще вспоминается теперь                       
со жгучей болью то, что раньше было:                       
как свежевыстиранную постель                      
заботливо для сына мать стелила                      
и говорила, будто тишину                       
вбирая впрок всей материнской грудью:                      
«Сынок, запомни эту белизну                       
и вспоминай, когда меня не будет…»
А сын не вдумывался в те слова, 
с беспечной дурью веря в вечность мамы, 
и как она тогда была права, 
он осознал лишь у могильной ямы…
Блаженство детства поросло быльём.
Живу и хлеб жую, кручусь, потею,
но, как бы ни стирал своё бельё,
той белизны достигнуть не умею –
белее соли, сахара, снегов
и сказок с лебедиными крылами,
молочных рек, кувшинок, облаков –
творимой материнскими руками.
Той белизны, которая звала
быть чище, милосерднее, мудрее.
Её для сына мама берегла
ни сил своих, ни жизни не жалея.
Стелю постель, а боль не улеглась.
Короче – дни, а ночи – всё длиннее.
И там, где упадёт слеза на бязь,
мне кажется – бельё ещё чернее…
Мелькнуло что-то светлое вдали,
над горизонтом безвозвратно тая.
За матерями нашими с земли
уходит в белых ризах Русь святая.

Зазубринка 

Былое. Сельский клуб. В разгаре бал. 
За окнами – вечерний трепет лета. 
Кто молотил ногами по паркету, 
а кто в сторонке у стены вздыхал, 
а кто в сторонке у стены вздыхал, 
а кто в сторонке у стены вздыхал… 
Заигранной пластинкой скачет зал. 
Я, вспоминая старую пластинку, 
ищу в судьбе зазубринку-щербинку, 
в которой жизнь могла б иглой застрять 
и без конца то место повторять, 
где молоды мои отец и мать, 
где молоды мои отец и мать, 
где молоды мои отец и мать…


Альпинистский треугольник

Я в бильярд на скалистом сукне альпенштоком играл.
Залетали в ущелья, как в лузы, шары-облака.
А под вечер кокетка гитара, украсив привал,
подставляла с игривым бесстыдством для ласок бока.

Потакал ей в желаниях нежных и страстных, как мог, 
исторгала она то ли вздох, то ли стон, то ли звон, 
и завидовал мне на ночь брошенный друг альпеншток: 
по темляк был он тайно в певунью-шалунью влюблён. 

А наутро туда, где отвесные скалы – стеной, 
старина альпеншток нас привычно тащил на подъём. 
Про утехи молчала она, прикорнув за спиной, 
наготу прикрывая до будущей ночи чехлом…

Спит в чуланной пыли беспробудно старик альпеншток, 
видит сны о возлюбленной как о далёкой звезде. 
Позабыла она моих пальцев ласкающий ток 
и повесилась в том же чулане на ржавом гвозде.

Патефон 

Собравшись ехать в новый дом,
на пыльном чердаке
нашёл я старый патефон,
как архаизм в строке.

Застёжку крышки отомкнул,
в коробке выдвижной
чуть было палец не проткнул
малюсенькой иглой.

Взгляд зацепился за пакет
с узорами тенёт,
а в нём пластинки давних лет
молчат который год.

Пластинку вынув наобум
и ручку покрутив,
стал различать сквозь треск и шум
продравшийся мотив.

Вот так когда-то первый раз – 
тогда ещё пацан – 
отец  услышал сердцем вальс
и в руки взял баян.

Я ручку бережно крутил,
на круг пластинки клал,
и старый дом про всё, чем жил,
тихонько подпевал.

Мне открывался каждый звук
как чудо из чудес,
как будто бы воскресли вдруг
кто жил когда-то здесь…

Шофёр, пугая всех окрест,
ругался, жал клаксон,
а я, забыв про переезд,
всё слушал патефон.

Историческая реплика 

«Эта реплика стоила Суворову фельдмаршальского чина, который он должен был получить за взятие Измаила и которого он, конечно же, не получил». 
Ион  Друцэ. Белая церковь.

Покраснели дунайские воды,
погребя погибающих крик,
а по Яссам плетётся подвода, 
правит клячами хмурый старик.                       

Вместо бархата – жмых кукурузы, 
да солома – взамен покрывал…
На крестьянской подстилке в каруце
дремлет съёжившийся генерал.         

Тучи выхмарились серым снегом 
под колёса на мёрзлую грязь. 
Вот к дворцу подползает телега, 
и выходит навстречу ей князь.                        

Безучастно надменны хоромы
за узорной решёткой ворот.
Отряхнувшись от снега и дрёмы, 
генерал через силу встаёт.                        

О захвате в штыки Измаила 
он Потёмкину рапорт отдал.
Только сердце по-прежнему ныло:
в нём застрял кровью залитый вал.                    
Сердце – тайных страданий обитель…
Князь спросил, как в фанфары трубя: 
«Невозможного дела вершитель, 
чем, герой, наградить нам тебя?» 
                       
И ответил Суворов, как должно, 
вмиг отвергнув фельдмаршальский чин: 
«За свершение дел невозможных 
наградить может Бог лишь один».

Сны о старом доме 

Машинка «Зингер» как штурвал линкора, 
в коробочке – конструктор «Сделай сам», 
манящих книг нечитанные горы… 
(Я в каждом сне бываю снова там). 
Там первая мелодия баяна 
и «Эврика!» – победный первый крик, 
и, словно бы в глубинах океана, 
медузой в трёхлитровке – чайный гриб.
Там фильмоскоп и диафильмов куча, 
калейдоскоп из стёклышек цветных. 
Они смартфонов нынешних покруче,
и интернетом не заменишь их.
Там всё по силам радужной надежде, 
и все невзгоды где-то далеко. 
Там папа с мамой живы, как и прежде, 
а с ними – так надёжно и легко…
Ночь просмолила брёвна в старом доме, 
чтоб из него не выскользнули сны, 
и сотворила в бывшем салабоне
из им самим раскопанной вины 
приют призренья для воспоминаний, 
в котором каждый сон как новосёл… 
Так безотчётно носят ключ в кармане 
от дома, что бульдозером снесён.
Так безрассудно посылают письма 
родным и близким тем, кого уж нет, 
и засыпают, согреваясь мыслью 
наутро получить от них ответ… 
 
Жемчуг

Как мыльный пузырь, колышется радужность снов 
над смятой телами усопших постелью земной, 
а где-то по-прежнему терпит лишенья Иов, 
и чинит ковчег для грядущих потопов Ной, 
и мытарь Матфей в пыль дороги бросает мошну, 
и жгучей проснувшейся совестью петел поёт, 
и плачет отрёкшийся Пётр, сознавая вину, 
и казни Спасителя жаждет спасённый народ;
как камни за пазуху прячутся тридцать монет, 
и Сын исполняет великую волю Отца, 
и гвозди пронзают ладони, несущие Свет, 
и вечная жизнь открывается через Христа…
Внутрь раковины проникая в морской глубине, 
песчинка вонзается в плоть и терзает её, 
и, мучаясь, мечется жизнь между створок на дне, 
в жемчужину преобразуя страданье своё.
Так реки кровавые и пепелищ чёрный дым, 
и слёзы сирот, и стенания горькие вдов 
вобрал в своё сердце, пройдя по просторам родным, 
и высветлил Троицы вечным сияньем Рублёв.
Так каждой былинкою мир расцветает весной, 
и так по крупиночке кристаллизуется соль, 
и Жемчуг растёт между створками тверди земной, 
которым в день Судный искупится страждущих боль. 

.

Loading...
Loading...