Ольга Колесник. Побеги взаимной любви

Литературные публикации: журнал «Дальний Восток», газета «Дальневосточный учёный» и др.
 

 
СКАЗКА
  
Не дари чужеземных цветов
и конфет заграничных коробки.
В колыбели родных берегов
подари ей багульника сопки.
 
Собери расшалившийся май
в неохватные взором поляны
и в оправе души передай
той, что снится тебе постоянно.
 
Вверь июню коснуться щеки
изумрудно-зелёным шифоном
муравы у Раздольной-реки
иль батистово-белым пионом.
 
Если любишь, то ирисов синь
разыщи на болотах Хасана.
Россыпя́ми к ногам её кинь
жемчуг лотоса в дымке тумана.
 
В память девичью августа след
устели лепестками ромашек –
пусть, гадая, получит ответ:
«Ты ему – ясна солнышка краше!»
 
Как наступит черёд сентября
златокудрого княжить в природе,
домоседства срывай якоря
с милой сердцу в таёжном походе.
 
Упадёт листопада стена –
и застонут леса об утрате.
«Как же холодно!» – молвит она,
замерзая в хрустальной палате.
 
Забери её руки в свои,
отогрей обожающим взглядом –
и побеги взаимной любви
вдруг цветущим окажутся садом.
 
...Всюду знаки, что дело к весне,
пусть прозрачны те знаки и робки –
просто верь: скоро ей как жене
вновь подаришь багульника сопки!
 
 
ОТПУСТИ
 
 Когда-нибудь поутру,
когда затоскует по звёздам холодным душа
и от руки отвалится – в изнеможении –
огрызок карандаша,
возьму и без спроса умру.
 
На чёрное на крыло
привстану – увижу, как бродишь один по земле
и что ни день, то молишься с сердцем и всякую
пытаешь тень обо мне.
Но слева не ёкнет – прошло...
 
________
 
Бесцветное «не грусти»
протянет осиновым шёпотом – там, за плечом.
Ты отпусти, не мучайся больше догадками,
в то утро криком о чём
молчал недописанный стих...
 
 
ЗИМНИЙ МИР
  
Заглажена, зализана до льда вчера ещё боровшаяся речка.
Тесёмки от смирительных рубах болтаются по венам тощих ив.
Ты скучен: монохромен, молчалив.
Оборванное съёженное нечто,
валяешься под стенами унтов… И кажется, что лето – это миф.
 
 
ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫ
 
Наташе Т.
 
На перевёрнутом ведре
(заместо стула)
без макияжа на лице
(чтоб отдохнуло)
глядеть в лилеющий простор,
жевать обтёртый помидор –
да так, чтоб сок по бороде
и плясом скулы;
 
ходить на речку босиком
в линялых шортах
и глупой майке с пудельком
второго сорта;
купаться всласть, до мурашей,
под серенады лягуше́́й,
что распевают круглым ртом –
смешно и гордо;
 
а вечерами в неглиже
на сеновале,
где тыщу девушек уже
обцеловали,
валяться с милым на копне
и не стесняться при луне
немых улыбок до ушей
и близких талий.
 
…Как будто ты опять та «фря
из универа»,
что прогостит до сентября
у бабы Веры.
 
 
БАБОЧКА
 
С. К.
 
Среди полуоборванной листвы
летела к остывающему солнцу. 
В зиянии осенней пустоты
метнулся неожиданный тюльпан:
он источал нектары и пурпуры…
Подумала, что наконец напьётся
нектара, и срастания ажура
настигнут уходящий караван
из бабочек, цветов, и ягод, и…
 
Но тщетно ювелирный хоботок
нащупывал живительную сладость:
на ткани нарисованный цветок
невольно, но жестоко обманул.
И девушка в пурпурном полушалке
стояла без движения – боялась
спугнуть. Ей было радостно и жалко
смотреть на заблудившийся июль
среди полуоборванной листвы.
 
 
БУКАШКА
 
Н. Т.
 
Доев кое-как (за папу, маму и прочих) тарелку борща
и выпив (уже по собственной воле) компот,
 
в детстве, бывало, бежала по саду вприпрыжку
(в руках самодельный сачок и банка под мышкой)
ловить насекомый народ.
А тот, вереща,
вразлёт.
 
 
...И на букашку, посаженную в банку –
за блестящую спинку, большие усы или крыльев огранку, –
падали в любопытстве зелёными громадами
широко распахнутые твои глаза.
И у несчастной ум заходил за:
она кружила в стекле с кандибобером и шелестела нарядами,
а потом затихала...
 
 
__________
 
Теперь,
столько лет спустя,
всё глубже болея и тоньше грустя,
чувствуешь себя букашкой,
готовой вот-вот накрыться
приземистым небом стекляшки,
привинченным наглухо крышкой,
 
но тем не менее до сих пор не накрывшейся,
 
потому что надеяться (хотя бы чуточку) – это не «слишком»,
потому что сама, ещё маленькой девочкой –
налюбовавшейся досыта, надивившейся, –
ты выпускала грустных букашек в ликующую траву,
а кто-то сверху, сквозь небесную синеву,
улыбался этому
солнечной, лучезарной вспышкой...
 
 
* * *
  
В канун зимы,
когда уже не осень,
когда вся зелень –
пара чахлых сосен,
мутнеющих в заплаканном окне,
когда в своей тоске
на самом дне
находится простуженный поэт
(укутавшись по горло
в тёплый плед,
а ноги окунув в раствор горчицы,
он мается в попытке вдохновиться,
но всё, что ни выходит, –
чистый бред!),
не лучше ли прикинуться лягушкой,
что вмёрзла до поры в озёрный лёд?
И лекарем смирение придёт
и скажет что-то важное на ушко…
 
 
КОНФЕТКА
  
Запрокину лицо – больно:
колют ильмы глаза
острыми
ветками.
А под ногами – прикольно:
ворох листьев,
скрученных
конфетками.
 
 Наклонюсь за красной
(говорят, «Наслаждение»),
разверну её с хрустом.
А там начинка –
хоть и сладкая, но осенняя,
на сиропе приторно грустном...
 
 
МУЗЫКА
 
Гляди,
как распласталась тишина,
как сонно море
привалилось к суше.
Я тоже ни гугу.
Стучат баклуши –
и в этом стуке соль обнажена.
Вступает басом
дальний теплоход
и чайки –
гвалтом верхнего регистра.
Всё происходит весело
и быстро:
из ночи
что-то круглое растёт.
Искусный шорох
делают ежи,
и звёзды машут на прощанье
звёздам.
Всё происходит весело
и просто:
из угомона
музыка бежит.

.

Loading...
Loading...