Евгений Иваницкий. И нежность сжигает меня



Покидая Вавилон

В непосильные дни, дни любви, бесконечной тревоги,
Где тебя мне искать? Только в сон мой зайдёшь иногда,
Где ты робко ласкаешь смирённого единорога,
А под мочкою уха мерцает серёжка-звезда.

Прохожу виноградник, не здесь ли с тобой повстречаюсь?
Обовьёшь мою жизнь виноградною щедрой лозой.
Я иду мимо розы, и роза бутоном качает,
Чуть задетая каплей дождя, а быть может – слезой.

Вавилон зазывает, морочит, за полы хватает,
А над шумом и гамом – безмолвная кроткая высь.
Финикийские перстни, хитоны, шелка из Китая, –
Как же много всего, без чего я могу обойтись!

Шестиглавые звери, сирийские ткани, агаты,
Голоса лжепророков, послушные звону монет…
 Я хочу позабыть мутно-жёлтые воды Евфрата,
Эти дни без тебя, эту башню, закрывшую свет.

От навязчивой яви хочу – не могу пробудиться.
И в прикрытых усталых глазах – мельтешение лиц.
Город пуст без тебя… В небесах одинокая птица…
Город пуст, как пустые глаза вавилонских блудниц.

Белый агнец пылает в костре, поднимается пламя,
И… мрачнеют жрецы, изучая оттенки огня.
Я ловлю твоё имя в гудящем вечернем бедламе,
Я ловлю жадным сердцем, и нежность сжигает меня…


                  Дама с собачкой

Стояли, прощались до позднего часа…
Мерцал равнодушно фонарик баркаса,
Смотрел полусонно: ему надоело –
Опять кто-то плачет. Обычное дело.
А сколько их было – курортных романов,
Надежд, обещаний, беспечных обманов!
Мужчина, целующий женщине руки,
Смычок, что поднялся над скрипкой разлуки, –
Так было, так будет, – луны безмятежность,
Прибой и его исполинская нежность…
Но двое боялись и ждали развязки,
Воруя у счастья последние ласки.
И были безумье, тоска и отрада,
Познание неба, предчувствие ада.
Пустые мечты и печальная кода
В темнеющем небе, в гудке парохода…
Но люди, решаясь, тянули невольно –
Рвануть по живому и страшно, и больно…
Шпиц слушал хозяйкины вздохи и охи
И думал: «Пустое! Вот если бы… блохи!»
Пушистый, весёлый, носился у моря,
То чаек пугая, то с крабами споря, –
Пёс, чистый душою, пёс, белый, как пена,
Не знавший сомнений и слова «измена».
С хозяйкою милой он будет навеки:
«Зачем расставаться? Эх, вы, человеки…»
А люди прощались, округа дремала.
Собачка смотрела и не понимала…


                          Дом

Дом – живая душа. Память лестниц, перил…
Он заждался тебя, занемог, захандрил.
В тёмных окнах его – погрустневших глазах –
Отблеск старой любви, одиночества страх.
Дом так верил тебе, вдаль смотрел столько дней,
И мечтал, словно пёс, о хозяйке своей.
Буду с ним говорить – заговаривать боль.
Так и сходят с ума, отыграв свою роль.
Ни единой звезды за квадратом окна,
А звериная нежность проста и темна.
Дом тихонько скулит, и бывает, поверь,
Что сама по себе открывается дверь,
Но стучат каблучки и не то, и не так –
Той мелодии нет, а она не пустяк…
Спит кирпичная плоть, и зеркал западня,
Где печаль с каждым днём размывает меня.
Как строги зеркала, как бесшумна волна!
О тебе – скрип дверей, о тебе – тишина.


             Забытый

А вас всё нет. Темнеют крыши,
Луну – и ту погрызли мыши,
И крошки звёзд шуршат всё тише…
Лишь темнота и маета.
Я вечно жду вас у порога.
Как не погладить хоть немного
Такого нежного, незлого,
Такого мягкого кота?

Как не вернуться в царство лени?
Когда вокруг ложились тени,
Меня вы брали на колени,
Шептали добрые слова.
Я – кот любовного касанья,
Я – кот счастливого урчанья,
И ловля снов – моё призванье,
Тех снов, где больше волшебства.

Но вы погладили другого, –
Ловца мышей, убийцу злого,
Кота хитрющего, худого,
Поймите, это – западня.
Он вас обидит. Встанет шёрстка,
Сверкнут глаза нежданно-жёстко,
За всё – кровавая полоска, –
Тогда вы вспомните меня.

Тот кот – коварный сын помоек.
Он душит крыс и землероек,
Кротов и глупых пёстрых соек,
А усмехнётся он – беда!
Он просто кот, и нот хрустальных,
Снов безмятежных, беспечальных,
Надежд и блёсток карнавальных
Не принесёт вам никогда.


                  Обетованная

Ловлю твоё имя в обрывках речей Ханаана.
Подставишь ладони – то снег, то небесная манна.
Все слёзы, что вытер хамсин изнуряющим летом,
Как росы, опять проступают и тают с рассветом.
Потрескались губы… Земля, распалённая зноем…
Но я – где струя родника, где-то рядом с тобою.
Я там, где тебе доверяет, поёт – не боится
Так близко на ветке сидящая добрая птица…
Ты – словно река, поменявшая русло в пустыне.
Засох тамариск, и песками засыпан отныне.
Падение звёзд караулю, а что остаётся? –
Хрипеть твоё имя иссохшею глоткой колодца?
Закат и костёр догорели, а боль – постоянна.
Любовь – это тоже земля, земля Ханаана…
Струятся песчинки, где гладь бирюзовая пела.
Скудела душа, а потом и земля оскудела.
Ловлю твоё слово. Пески, помолчите. Я внемлю.
Я корни пускаю в бесплодную горькую землю.
Оливою должен я стать и доверчивой птицей.
И это случится, когда-нибудь это случится…


                     Красивая пара

Придерживать счастье под локоть, и крепко, и осторожно…
Какая красивая пара! И в старости счастье возможно.
Вот падают хлебные крохи, голубка кидается в ноги.
Давайте делиться бессмертьем. А люди щедры, словно боги.
Пусть некуда им торопиться и надо беречь силы,
Есть время вымолвить: «Радость!», услышать в ответ: «Милый!»
И можно болтать бесконечно о внучке в немыслимой Польше.
Если любовь старше, нежности в ней больше…
Не ветер – само милосердье качает усталые клёны.
Слетают последние листья. Смиренье в душе просветлённой.
Не надо учиться прощанью, давайте учиться прощенью,
Преодолевая земное двойной неразрывною тенью…
Затерянные в листопаде, шаги и слова – тише.
Уходят счастливые люди, всё дальше они, всё выше.
Летят над крестом золочёным храма Бориса и Глеба.
Какая красивая пара! И нам бы вот так – в небо.


               Яблоки

Качается ветка, добрая ветка,
Подкатится яблоко прямо к ногам.
Возьми его, Ева, прекрасная Ева,
А горе отдай, не дели пополам.

Позволь отогреть твои зябкие руки,
Ведь в жилах моих бродит древний огонь.
Пусть пересекаются линии жизни,
Когда прижимаем к ладони ладонь.

Вновь падают яблоки глухо и редко…
Царица и пленница ласковых слов,
Укрась мою осень, – время желаний
Запретных, манящих, медовых плодов.

Здесь всё вперемешку – и листья, и звёзды,
Здесь ветви блаженно сплелись в вышине.
В гербовнике осени два силуэта
Над садом осенним плывут, как во сне.

Для самой красивой, печальной и нежной
Ночные цветы, неземные цветы.
Мой бедный подарок, мой царский подарок –
Венчальные звёзды в тиши высоты.

Грустя и ликуя, пройдём нашу осень,
От первых примет до нежданных снегов.
Как сладок осенний вкус поцелуя!
Чем яблоко слаще – печальней любовь.


              Малая родина

                                                     «…приходит Иисус из Галилеи…»
                                                                                              (Мф. 3:13).


                                                                                          
Нет плевел, только доброе зерно
В душе твоей, она чиста, напевна,
И ты живёшь так просто, так земно,
Но рядом Бог, и чудо повседневно.

Ты поднимаешь к небу малыша.
У нежности и слова нет границы.
Вбирая горний мир, растёт душа,
И познаёт родство с небесной птицей.

Есть высший промысел в доверии судьбе.
Внезапный холодок скользнёт по коже,
И открываешь дар пророческий в себе,
И мощь библейскую – в чертах прохожих.

Как два сохатых, выходя на бой,
Как две травинки, пробиваясь из-под снега,
Померяемся верою, друг мой,
Где Родина есть альфа, мы – омега.

Щедра благая весть! Любой выходит срок,
Но не любви. Я не пророк, но всё же,
Поверим сердцу, пусть надмирный холодок
Нам, как Исайе, пробирает кожу!

Я – малой родины колючая стерня,
Душа, что затоскует по земной аллее.
Ведь все провинции – законная родня
Тишайшей захолустной Галилеи.


                 Дорога навеки

Нас делали старше военные марши.
Стучат барабаны о юности нашей.
Зачем и куда? Ответ у порога:
Призванье мужчины – война и дорога.
Пусть флейты бравурно готовятся к бою.
Лишь вашу улыбку я взял бы с собою.
Вы смотрите грустно, вы смотрите строго,
Такою и будет эта дорога.
Дорога на годы, дорога навеки,
Лишь тёмное небо, бессонные реки,
Лишь стук эшелона, и в нём все ответы:
Не с вами закаты, не с вами рассветы…
И всё же спасибо ветрам и дороге:
Не так уж и мало в конечном итоге,
Где тайная нежность и тайное имя,
Где люди, как листья, ветрами гонимы.
Крупинки, снежинки военной метели, –
Запомнить друг друга почти не успели,
Но, если бы вы меня полюбили,
Меня б ни за что на войне не убили…


             Попытка оглянуться

Колеблется пламя, дрожит, угасая,
Свеча затухает… Займётся ль другая?
И что же запомнилось, что же осталось?
Был шарик воздушный, надежда и жалость,
Мишень паутины и тонкие струны
Над пентаграммами пыльных петуний,
Июнь первых ягод и дачного чая,
Июнь, что сломался, как ветка сухая…
Шатается память, ведь ей не по силам
Обратный отсчёт, возвращенье к могилам,
Тот запах лекарств и молчанье кукушек,
Кардиограмма еловых верхушек.
Слоняется память в толкучке больницы,
Она не забыла угрюмые лица.
Не тешься надеждой, не жалуйся другу:
Несчастье – кругами, несчастье – по кругу…
Так дайте мне время! Забуду о яме.
Трава эту глину скрепляет корнями,
Скрепляет – не может. Стою в чистом поле
С душою озябшей, а глина глаголет…
Но были не только несчастья, больница.
Я видел другие, счастливые лица,
Улыбку мальчишки на площади скучной,
Взлетающий в небо шарик воздушный.
Был в храме гудящем огонь нисходящий,
Огонь нисходящий над жизнью пропащей.
Дыхание Бога, дыханье любимой,
Движение жизни неизъяснимой…
 

.

Loading...
Loading...