Юрий Макусинский. Молитва ополченца

Очень много времени посвящал искусству и технологии фотографирования. С 1988 по 2001 состоял в штате киностудии «Ленфильм» в различных должностях: режиссер группы видеохроники, оператор, ведущий инженер цеха звукозаписи, начальник видеоцентра (ТВЦ) и т. п.
Преподавал в 1986 году Ленинградском кинотехникуме предмет «Эстетика». Служил доцентом на кафедре киножурналистики СПб ГУКИТ (Университет кино и телевидения в Санкт-Петербурге) с 2011 по 2013 гг.
 
В настоящее время живет в Санкт-Петербурге. По образу жизни — фрилансер. Счастливо женат, трое детей.
 
 - Автор сценария фильма «Кома» (совместно с Неелей Адоминайте), 1989
- Автор сценария фильма «Танго на Дворцовой площади», (совместно с Ольгой Жуковой), 1992
- Автор сценария фильма «Серафим», 1996
- Исполнитель роли второго егеря в фильме А. Рогожкина «Особенности национальной охоты», 1994;
- Исполнитель роли в фильме П. Я. Солдатенкова «Игра с неизвестным»;
- Исполнитель нескольких ролей в сериалах: «Улицы разбитых фонарей», «Агент национальной безопасности»;
- Исполнитель ролей в эпизодах фильмов «Брат», «Рэкет»;
- Режиссер монтажа фильма «Северный конвой», 2001 г., ОРТ;
- Режиссер монтажа и оператор нескольких петербургских серий сериала «Криминальная Россия»;
- Автор и исполнитель песен для кино;
- Автор музыкального альбома «Дневник паломника», композитор: Михаил Петров;
- Автор стихотворных текстов для рождественской кантаты петербургского композитора Владислава Панченко «Вифлеемская звезда».
- Автор книги стихов «Петербургский венок», 1992
- Автор книги стихов «Сочинения», 1999
- Автор книги стихов «Записки горожанина», 2012
 
Участник конкурса «Донбасс никто не ставил на колени».
 

 
Письмо бывшему другу
 
Спасибо, друг Тарас, за трезвые слова
о том, что братья мне татары и мордва,
и друг степей — калмык, и черемис забитый,
и царь болот — вогул, и робкая тыва,
и дикий нагайбак, и — прочая братва,
и сам я — азиат и варвар неумытый.
 
Да, я почти монгол — мне сладок как халва
степного ветра вкус, тугая тетива
торжественно звенит и конь мой бьет копытом!
Над Волгой шелестит волшебная трава,
и мягкий первый снег встречает Покрова,
и в горницах столы для праздника накрыты.
 
А там, где ты, — война.  Страна почти мертва.
Хрипит в агонии —  на фоне торжества
безумия и зла, и — Речи Посполитой.
Ты ищешь, брат Тарас, заморского родства
и денег до зимы — на уголь и дрова,
и в душу мне плюешь легко и деловито.
 
Ты пишешь, что я — раб, вертящий жернова
империи рабов, вдруг предъявил права
на отчину твою — с коварством неприкрытым,
что я — твой лютый враг, что для тебя Литва
и ближе и милей, чем подлая Москва,
что вместе нам не жить, и быть мне точно битым.
 
Ты стонешь на весь мир, что мать твоя — вдова,
разграбленная мной — она скулит едва,
а быть могла вполне и радостной и сытой,
что я — подлец и вор, чумная татарва,
что Киевская Русь — несчастна, но жива,
и не видать ее безродным московитам.
 
Goodbye, Taras, goodbye! Шумит твоя блатва,
на грязных площадях желтеет синева,
грустит Владимир над Днепром — забытый.
Невесело и мне. Склонилась голова
над письменным столом — закончились слова,
остался только чай — китайский — недопитый.
 
Мне нечего сказать. Возможно, мастерства
лишен я на хулу, но прежде — шутовства
чураюсь и стыжусь: мне жалко алфавиты
растрачивать на брань, что хуже воровства,
на жертвенный экстаз для псевдобожества,
и на любовь — к неправде плодовитой.
 
Молитва ополченца
 
Звенит в степи пчела, скучают терриконы,
комбат психует — значит, будет бой.
Я прикреплю к броне бумажную икону
и на колени стану пред Тобой.
 
Молюсь Тебе без слов. Давно в них нет резонов.
Душа трепещет — я еще живой.
Мне завтра — двадцать лет, в крови звенят гормоны,
и очень-очень хочется домой.
 
Спаси и сохрани — шепчу Тебе с поклоном,
прости за все, в чем грешен молодой
веселый раздолбай, молитвам не ученый
и, может быть, негодный к строевой.
 
И если не меня, спаси — мою Алену,
комбата и друзей, и мертвый город мой.
 
Саур-Могила
 
Товарищ полковник, мне кажется, Вы свихнулись:
кругом ни души, не свистят над окопом пули,
а Вы, словно трус, прижимаетесь грудью к полю,
в нескошенных травах Вам спится уютней что ли?
 
Бывало и хуже, когда — полупьяный жулик
назначил себя в полководцы, тогда — в июле
сопливые дети вживались в чужие роли,
а Вы хоронили их в поле — по Божьей воле.
 
Товарищ полковник, нет места в Саур-Могиле,
снаряды врагов всю бригаду в нее зарыли.
Нет силы любить, заедая пол-литра боли
краюхой вины, пересыпанной грубой солью.
 
Вставайте, полковник, нельзя воевать вполсилы:
пора наступать! И неправда, что Вас убили.
 
Солдат Времени
 
Над городом — малиновый закат.
Проходит лето. Столько лет подряд
я этого почти не замечаю,
закаты запивая крепким чаем.
 
Молюсь ко сну — не праведен, не свят,
не зван, не избран — времени солдат,
мудрею — аккурат к восьмому мая,
и тихо радуюсь, что в окна не стреляют.
 
В моем окопе сослуживцы спят,
они похожи чем-то на котят,
рожденных ненароком за сараем.
 
Мы все еще в политику играем,
не верим в смерть и презираем ад,
и любим Бога как-то невпопад.
 
Дончанки
Знаю — слезы, долги, пеленки,
муж, воюющий спозаранку,
не  котлеты на завтрак — пшонка,
не хоромы порой — землянка.
 
Взгляд пленительный, голос звонкий,
гибкий стан, шелк волос — славянки!
До чего же милы девчонки,
наши верные однополчанки!
 
Не страшны вам ни град, ни танки,
ни бандиты в густой «зеленке»,
ни чудовища в вышиванках —
все привычно для вас, сестренки.
 
Ах, пленительные дончанки —
новоросские амазонки!
 
 
Ненависть
 
И снова война. Даже если никто не стреляет.
Погибшие души вопят по ночам от души.
В кровавом тумане эпохи не слышно рояля,
одни лишь литавры звенят во вселенской глуши.
 
На третьей планете системы, что где-то там с краю
забытой галактики, звезды в ночи хороши:
по братьям и сестрам убитым Псалтырь я читаю
и жалуюсь Богу, что волею вновь согрешил.
 
Мне ненависть гасит рассудок и сердце сжимает:
ненужные мирные вещи продам за гроши,
куплю пулемет и гранату. Заря золотая
меня не застанет за завтраком в томной тиши.
 
И верная муза — подруга моя боевая,
мне точит как пики последние карандаши.
 
Президент войны
 
Господин президент не моей страны,
Вы в большом почете у сатаны:
он Вам льет инфернальные бредни в уши,
и Вам нравится музыку эту слушать.
 
Например, про меня. Я — из той шпаны,
похороненной наспех в полях войны
вместо сучек, смакующих ром и суши,
что с утра на Крещатике бьют баклуши.
 
Господин президент! Вы душой больны,
и лицом приветливым так черны
от того, что дом мой вчера разрушен,
а мой сын-младенец пожары тушит.
 
От того, что нет меня — у весны,
и снаряды нынче ценней, чем души.
 
 
Дума про Опанаса
по мотивам поэмы Э. Багрицкого
 
Сизый месяц в ночи скукожился,
над Днепром — золотые звезды.
Мы на Млечном Пути прохожие,
нам любая эпоха — поздно.
 
Чумаки, казаки — холопы мы!
Плачем горько, как от цибули, —
мы такую страну прохлопали,
нас опять паны обманули.
 
Хуторяне ушли в наемники,
бормоча наизусть Багрицкого,
они быстро и жадно вспомнили
сладкий смысл ремесла бандитского.
 
Комсомольцы давно повешены,
даже ленинов спьедесталили,
возвели в атаманы бешеных
и безбашенных, чтоб скандалили.
 
Опанас разлюбил субботники
и парады в строю по праздникам,
не пошел он в простые плотники —
у него сапоги со стразами.
 
Отплясал Опанас с маричками,
отмайданил мозги с рогулями,
извалялся в грязи коричневой
и отбегал в степи под пулями.
 
Он гниет уже год под Горловкой,
а жена его ждет под Жмеринкой.
Все гадает — вернется скоро ли:
на погост или так — подстреленный?
 
Сизый месяц в ночи над кладбищем,
и Чумацкий Шлях — над могилами,
травят душу дымами капища,
и — мою Украину милую!
 
Вновь она голосит отчаянно —
круто взнуздана, щедро взболтана.
Половина страны голубая, но
есть другая. От горя желтая.

.

Loading...
Loading...