Ирина Горбань. Двухсотый

Участник конкурса «Донбасс никто не ставил на колени».


 
Раненый ландыш
 
Горе не знает границ,
Взрывы границы стирают,
А у Донецких окраин
Ландыши падают ниц.

Взорваны души и мир,
Взорвано всё первоцветье,
Криком заходятся дети,
Эхо взорвало эфир.

Нет ни конца, ни начал
Всепоглощающей боли,
Где на окраине поля
Раненый ландыш молчал...
 

Один день и вся жизнь

 
Коротаю не вечер,
А солёное утро,
В окна бьются упрямо
Ветки старой софоры...
Я припрятала свечи,
(успокоилась будто),
И рисую коряво
Свет за выцветшей 
шторой.

Там, за белым карнизом,
Будто не было страха,
Терриконовый абрис
возродился из сажи.
День на утро нанизан,
Как на тремпель рубаха,
Я шифрую свой адрес
От бомбёжки продажной.

К пожелтевшей герани
Прислонила икону,
Оберегом покрыла
Угол ветхой квартиры,
Но снарядом изранен
Город (русский исконно) -
Голубь наш сизокрылый,
Так желающий мира.

Коротаю не вечер, -
Жизнь держу на ладони,
Пусть софора упрямо
Барабанит по раме.
День войной искалечен,
Крик от боли бездонен
Я рисую коряво 
Мир...
А город изранен...
 
 

Мантра

 
Не боюсь за свою 
квартиру,
За себя не боюсь - 
успею.
Повторяя, как мантру: 
"Мира!"
Я войной целый год 
болею.

Вперемешку пожар 
с зарницей,
Нет межи между двух 
бомбёжек.
Взгляды жёстче, чернее 
лица,
Новый залп я встречаю 
лёжа 

Не в постели. Есть 
поукромней
Уголок - возле 
туалета,
Но скажу: нет любви 
огромней,
Мне по сердцу любовь 
вот эта.

Где Донбасс затерялся 
в розах,
Терриконы там - словно 
горы,
Хоть любому осколок 
роздан,
Но стоит величаво 
город.

Он в ответе за нас 
с тобою,
Только мантра на горло 
давит.
Надо мною снаряды 
воют,
В знак "любви" между 
городами.
 

Медсестричка на передовой

 
Палата.
Бинты.
Пилюли.
Окно нараспашку.
Вечер.
Ребята давно уснули,
Я кутаю зябко плечи
Оставленным кем-то пледом,
Но холод скребёт по коже.
Дремлю.
И куда-то еду,
И крыша со мною тоже.
Мне хочется выть без меры,
Кричать,
Чтоб никто не слышал,
И нет отрезвленью веры,
Тихонько съезжает крыша...
От гноя тошнит до рвоты,
От крови бинты чернеют.
Такая сейчас работа,
И нет ничего важнее
Вот этой последней ночи,
Когда пацаны на грани,
А кто-то в мозгу пророчит:
- Убит он. 
Убит! 
Не ранен. 
О, крыша, довольно ехать -
Меняю повязки молча.
Здесь точно всем не до смеха,
Но кто-то в углу хохочет.
- Серёга, кончай буянить! -
к нему протянула руку.
- Хочу умереть по-пьяни.
Дай стопку
И хлеб по кругу.
- Не смей! Ты герой не слабый.
Тебе не слабО остаться.
Вот мать твоя здесь была бы,
Послушала бред скитальца.
- Не надо, сестричка. Знаю:
У смерти свои забавы.
Я просто себя терзаю
За слабость, за...
- Слышишь, бравый!
Молчать! А Дениска дышит?
Опасны у парня травмы...
И снова сползает крыша...
- Сестрёнка, а "дай мне краба".
Я кутаю зябко плечи:
Серёга - сплошное тело,
И гноем воняет вечер,
А крыша совсем слетела.
Под утро его сморило...
И снова бинты...
Пилюли...
Я падаю...
Где перила?
Серёгу достали пули...
  

Двухсотый

 
С передовой 
меня везли 
"двухсотым",
Хотя, десятым, вроде, был 
по счёту.
Я смутно помню: 
дом стоял высотный
И кто-то посылал 
укропов к чёрту.

А после - тишь. Разрывы где-то
в тучах,
А дальше - небо в градах 
и осколках,
И перестала рана 
горло мучить,
И в морду - тряпку 
(неудачно скомкав).

Я еду в морг 
(не в лазарет вести же),
Мне место на заброшенном 
погосте.
А лазарет навстречу -
ближе... 
ближе,
И кто-то крикнул:
- Наши или гости?
- Да, наши это. 
Безнадёги только.
Дорога им - по мамкам 
и кладбИщам.
- Эй, гляньте, 
шевельнулся Колька:
Глазами мир 
потусторонний 
ищет.

А дальше - свет, 
носилки, 
кровь 
и вата...
А после - скальпель 
и осколок мины.
- Не уходи, солдатик. 
Рановато.
Нам на тебя не хватит 
"формалина".

Он не ушел. 
Он снова был в полёте,
А дома мамка у окошка 
плачет.
Эй, люди,

Вы в войне давно
живёте,
Но кто войну сейчас
переиначит?
Ещё осколок...
Многовато парню.
Бинты,
шприцы,
надрез,
томпон...
Всё к бесу...
Последний миг - 
забрезжил.
Ветер - горек...
Хирургам привыкать ли
снова к стрессу?..
А он ушёл
"двухсотым"
и счастливым.
Теперь он мамку 
встретит
на погосте.
А за двором
цветут нахально
сливы,
А в доме
Гости...
гости...
гости...
гости...
 
 

Макеевка прифронтовая

 
Листает жизнь страницу за страницей, 
За годом год уходит в дальний путь. 
Мне довоенный город часто снится, 
И всё мечтаю хоть глазком взглянуть 

На мирный день, на город без бомбёжек,
На мой завод, на шахты и копры,
На тех детей, что не жалея ножек, 
Вновь атакуют сад и жгут костры. 

У мирной жизни миллион достоинств: 
Счастливый отдых, песни, общий труд. 
Одна минута мира много стоит – 
Всех удовольствий бренных, но сотрут 

С лица земли достоинство и братство, 
Национальность превратив в нацизм. 
И как же надо было расстараться – 
Фашистам в руки дать патриотизм. 

Макеевчан не сломит быт военный,
Макеевчанам город - словно мать.
И только, молча преклонив колена, 
Они могли в полголоса сказать: 

«Не отдадим на поруганье город, 
Мы защитим детей и стариков. 
Здесь каждый холм и террикон нам дорог. 
Не надо нам ни крови, ни оков…»


Но город помнит взрывы и бомбёжки,
Подвальный быт и резкий звон стекла,
Осколочные раны на дорожках,
Где часть района кровью истекла.

Мой город выжил, хоть слепых ранений
Он видел боль, потерям чуял счёт.
Макеевка не знала поражений, 
Героев помня всех наперечёт. 

Листает жизнь страницу за страницей,
За годом год уходит в дальний путь,
А мне война, как наважденье, снится,
И я её пытаюсь оттолкнуть.
 

Машина Добра

 
Когда в Славянске шли бои, дети сидели по подвалам. Они забыли вкус конфет и пирожных. Они подолгу не выходили из подвалов и укрытий. Они забыли, что они дети. Вы не видели глаза запуганных детей? Загляните. В них страх и взрослый ужас...И тогда взрослый дядя выгнал из гаража свой старенький автомобиль, позвал соседских детей, дал им в руки кисти и краски, и они превратили "Машину Добра" в сказочный поезд счастья.
А дядя заполнил машину сладостями и игрушками и помчался в войну.

***

Нас могли закатать в гранит,
В лучшем случае - грохнуть в поле.
Память прежнюю боль хранит:
Нет больнее Славянской боли.

Всё тогда было в первый раз:
Первый танк, БТР, бомбёжки,
В первый раз - кто во что горазд, -
Заминировал все дорожки.

Первой боли пришли плоды:
Жуткий страх и подвальный холод,
И осколочные следы,
И беда, если слишком молод.

Но важнее всех - три беды:
Дети...
Дети...
Ещё раз - 
Дети,
А над городом - смрад и дым,
И сквозь дым - униженье светит.

А в Макеевке - тишина,
И в Донецке пока ни звука.
Но мы знаем: предрешена
Участь - корчиться травам в муках.

Пусть в Славянске не ждут добра,
Но "Машина Добра" - приедет.
В небе радугу разобрав,
На капоте рисуют дети

Кто цветы, кто - карандаши,
А ещё - мирной жизни лучик,
Ведь славянские малыши
Знают горе намного лучше.

Вы бы видели детский взгляд...
Вы бы слышали шёпот детский...
Из птенцов - в молодых орлят,
Из горошин - в орешек грецкий.

А в "Машине Добра" не счесть
Угощений, игрушек разных,
Есть Добро, и Надежда есть,
Но смутила вдруг чья-то фраза:

- А у ваших детишек есть
Угощения и игрушки?
- Угощений у нас не счесть!
- А у вас громыхают пушки?

Боль застыла в глазах детей,
Но слеза не щадила дядю...
"Сколько будет ещё смертей!"-
Думал он, на детишек глядя.


Их могли закатать в гранит,
В лучшем случае - грохнуть в поле...
Навигатор маршрут хранит
В пекло Страха, Войны и Боли.
 
 

Под звонницей

 
Ползком 
по бетонированным 
лестницам,
Дыханье затаив 
на полпути,
Солдаты на икону 
тайно крестятся,
Надежды в ритуале  
воплотив.

А по собору - 
миномётов очередь,
И враг свиреп и лют,
как дикий зверь.
Ни сыну рассказать о нём, 
ни дочери, -
Рычит, ногами
выбивая 
дверь.

Под сводом захлебнулась 
в стонах 
звонница,
Не в силах уберечь 
своих сынов,
О жизни в этот час 
никто не молится,
Никто в аду не видит 
сладких снов.

Враги лежат - 
Им больше не воюется.
Не ходоки в Донбасс. 
Не ходоки.
Не снится им теперь 
родная улица,
В аду не снится 
домик у реки...

А за спиной кресты 
от взрыва 
падают,
Но там, за ними ты -
родной 
Донбасс.
Огонь АК(а) 
горит 
перед лампадами
И от огня 
горит 
иконостас.
 

Мышиный ужас

 


А под вечер огонь 
остыл,
Солнце спряталось 
в облака.
Это - Горловка. 
Блокпосты
Вечер холодом 
обласкал.
А вокруг обожжённый 
сад,
А за садом - дома 
без крыш.
Здесь недавно был 
сущий ад,
Да такой, что металась
мышь
Между полем и 
блокпостом,
В страхе вытаращив
глаза,
Понимая с людьми 
родство,
Лезла в руки солдатам. 
За
воротник бы, но ужас 
в том,
Что попала не 
в тёплый рай.
Эту зону зовут АТО...
Слышишь, мышка,
не помирай, -
Будет бой и придут 
свои.
Будет страшно, 
На то он - ад.
Ужас мышку, сковав, 
свалил:
Понапрасну искала
сад...
 
 

Содом

 
Моим новым знакомым женщинам из посёлка Глубокая.
Горловка. Буферная зона.

*

Простуженно бахают 
залпы за окнами дома. 
Дождём омывая воронки, 
заплакала туча. 
Мой город сравнили недавно 
с разбитым Содомом. 
Пусть лучше Содом. 
Атлантиде, я знаю, не лучше. 

А тучи дырявые вылили 
ливни на крыши. 
Ещё пару дней, - 
и готова в степи 
Атлантида. 
Но вижу за окнами залпы, 
аккорды их слышу. 
Не страшно. 
Привыкла, 
любуюсь открывшимся
видом. 

Там листья шуршат, - 
кто-то бродит под окнами.
Кто-то, 
Не ведая страха, 
решил побродить в Атлантиде. 
В подвале темно, 
а под ливнем найдётся 
хоть что-то – 
Брезента обрывок 
иль тряпки, 
война не в обиде.

А город гудит от разрывов 
и точечных бахов, 
И вдребезги окна, 
и вся Атлантида – 
в квартиру.
Взрывная волна 
отпечатала 
кровь на рубахе, - 
Я мысленно честь отдала ей, 
как будто мундиру.

Содом, так Содом. 
Счёт идёт на лихие мгновенья. 
Я выживу в битве, - 
быть в гуще атаки 
привычно. 
Я только "трёхсотая".
Взрыв - это тоже 
знаменье. 
Границы,
межи. 
А межа, 
как судьба,-
погранична.
 
 

Попадание

 

Бережёного Бог бережёт,
Существуют от бед молитвы.
Враг подмётки о землю жжёт,
Лишь бы  выйти живым из битвы:
 
За калач - полстраны отдаст,
За полушку - себя впридачу…
Под ногами горит балласт, -
Я сегодня горю на даче.
 
Попадание мой удел, -
Я у снайпера под прицелом.
Сука, всё-таки разглядел,
Что мой дом оказался целым.
 
Надо мной колокольный гул,
Сердце птахой в груди трепещет…
Не желаю войны врагу,
Он проклятий не стоит вещих,
 
Но у снайпера цель одна –
Я. А это, пожалуй, много.
Ни покрышки ему, ни дна, -
Зацепил напоследок ногу.

Ни бежать, ни идти, хоть плачь.
Тело вдруг покидают силы…
В баб стреляет «герой»-палач,
Что за мать эту тварь взрастила!?


Но не Бог его бережёт.
У убийцы своя защита:
Людоедской мечты божок.
И судьба чёрной ниткой шита.
 

Сезон градов

 
Декабрит, да слишком осторожно:
То снежок, то дождь, то вдруг гроза.
Нет бы - взмыть позёмкою дорожной
И ледком порадовать глаза.
 
Но зато задекабрило "градом":
Смерть влетела, как к себе домой,
По садам, дорогам, автострадам…
Повезёт – останешься живой.
 
Декабрит… и по домам всё чаще –
Для «сезона градов» в самый раз.
То прицельный взрыв, а то – скользящий, -
Рукотворный грозовой маразм.
 
В декабре «с катушек» вскачь погода:
Дождь с грозой, а к ним - железный "град".
Взяли небеса такую моду, –
Градом «полируют» всё подряд.
 
Было б странно видеть нынче льдистый
Ровный шлях, не вспаханный войной,
Чтобы снег лежал на нём искристый,
Чтобы град не выл над головой.
 
Но мечты о снеге, как о хлебе,
Как о невозвратной тишине…
Воют "грады" в полумёртвом небе,
И не спит природа  на войне!
 

Шары бильярдные


Напролом километрами, ярдами,
По шажочку, чужими дорогами
Целят в лузы "шарами бильярдными",
Самолюбие теша поджогами,

Диверсанты ли, просто солдатики, -
Оловянных мозгов понамешано.
Называя нас "путинцы", "ватники",
Топчут землю донбасскую, грешные.

Кто ведёт вас степями-долинами?
Кто диктует "Убей и прибудется"?
Лузы вехами мечены минными,
Шар летит, по-над городом крутится...

Игроки с обострёнными хватками
Жгут дотла все, что им не обломится. 
Словно мальчики-дети с рогатками,
Бьют шарами в дома на околицах.

А потом, прибывая "двухсотыми",
Умножают на западе вдовушек.
Воют мамки протяжными нотами
По чубам забубённых головушек.

.

Loading...
Loading...