Ольга Старушко. И вновь держать дебальцевский окоп

Участница конкурса «Донбасс никто не ставил на колени».



Стекло
 
Это – увеличительное стекло.
Видишь: покрышки тлеют в снегу, в грязи?
Факелы видишь? Пламенем пышет зло.
Цедит из мутного горлышка керосин.
 
Видишь, они орут, выдыхая смрад?
Головы спичек. Маски черным-черны.
Щиплет глаза? Не смей отводить взгляд!
Видишь: Славянск и Одесса подожжены?
 
Видишь следы ладоней на той стене?
Видишь: ещё живые люди в окне...
Видишь на маковке храма горящий крест?
Видишь, вокруг АЭС полыхает лес?
 
Что ж из огня да в полымя, да во тьму?
Что ж не звонишь ты, колокол, ни по кому?
Ни объяснить, ни забыть, ни простить нельзя.
Не отводи глаза.
В с м а т р и в а й с я.
 
 
Сухие глаза
 
Алушта, на солнце пекущая август.
Полосками – тени на пляжниках гриль.
И сразу никто не заметил зигзагом
съезжающий к площади автомобиль.
Подумаешь – тент, полинявший и пыльный.
Подумаешь, где-то помятый капот.
Наверное, груши привёз. Или дыни.
Семья с детворой через площадь идёт,
малец отстаёт: новомодные шлёпки
намокли, скользят и спадают, хлюп-хлюп.
И скрипнула дверь. На густом солнцепёке –
мужчина в кабине. Седеющий чуб –
как соль по угольям. Как били наотмашь.
На солнце взглянул из-под смуглой руки –
и, спрыгнув из кузова, сняли на площадь
пятнадцать подростков свои рюкзаки.
И горе солёное тридцатиглазо
смотрело на Чёрное море – да так,
что тётка, на клумбе поившая розы,
застыла в молчании, выронив шланг.
Под влажное хлюпанье детских сандалий
водитель, что к пляжным перилам приник,
так тихо сказал, что едва разобрали:
они из Луганска. Стреляли у них.
 
 
***
 
Мужчина любит борщ.И мотоцикл.
И внедорожник с колесом на дверце.
Чихает разве только от пыльцы.
От разговоров с ним тепло на сердце.
 
Мужчина ясноглаз, светловолос.
Он искренен. Настойчив – без нахрапа.
Он строит дом, корабль или мост
и снежным соснам пожимает лапы.
 
По льду – с восторгом, на санях с горы
летит, ликуя, и не знает страха.
По вечерам сквозь тёмные дворы
гулять с ним ходит добрая собака.
 
И вдруг от пары слов его в груди
запнулось сердце. Обратилось в камень:
игрушки по машинам рассадил
и походя назвал бойовиками.
 
И при отъезде – что-то про АТО,
завидев сквозь метель часы вокзала.
– Кто говорил с тобой об этом? Кто???
– В садочкувихователька казала…
 
Стою немая. Поздно объяснять,
что всё не так и люди не такие.
…С утра туман. Мужчине скоро пять.
Вчера он из Москвы вернулся в Киев.
 
 
Через повешение
 
Пятнадцатый часв Запорожье не могут снести Ильича.
И Днепр холодитпожелтевшую челюсть плотины.
Но вот подцепили за шею – и тросом…Кричат!
Сбылась голубая мечта копачадармовогобурштына.
 
Болтаясь, с прищуром Ильич озирает туманную даль.
Едва ли уместно в петле размышлять о грядущих допросах.
Но время свернется петлёй. И вернётся февраль.
Крещатик. Промёрзлые доски. Верёвки.…А лучше – на тросах.
 
 
Вишенное
 
Речь моей мамы как вишен созревших сок.
Вишен на Винничине, что снятся и мне.
Лепят в стодоле ласточки под потолок
гнезда.
ДідуІванвiвци жене…
Вижу во сне, как дед Иван мелет хлеб.
Сыплется с жерновов ржаная мука.
Вижу во сне
на стерне
бабы Софии серп,
ранку на левой ноге. И поверх – лист подорожника…
 
Белый, как вишен цвет, уже мамин висок.
Маме моей скоро восемь десятков лет.
Я, говорит, туда не поеду.
Всё.
Надо же было дожить до поры, пока станешь сед,
думая, что в Украине все такие, как я,
думая, что украинцы – одна семья.
Я не хочу больше знать их. Только не с ними.
Нет!
Не с палачами. Нескатами.
Вонимені–небратья!
Пусть как от вишен оскомина, но повторю: к кому?
К этим песиголовцям?
Вони же вбивають.
Жгут!
Были мы под фашистами. В детстве. И потому
к ним – не поеду.
А наши в могилах.
Те подождут.
 
Так говорит моя мама, и речи её темны,
словно вишнёвый сок, но боли не утолят.
Бьётся в падучей родная её земля –
там, где к погостам крестами родичи пригвождены –
От Приднестровья до Приазовья.
Кров'югірчить.
И не идёт ко мне сон: я слышала, как звучит
маминым стоном в ночи память былой войны.
И я не могу молчать.
И ты не молчи.
 
 
Могилы
 
Когда в упор в альпийский лёд весной
глядит дыра озоновая – грейся! –
тела погибших в первой мировой
растут из-под земли. Не эдельвейсы.
 
И кажется, выталкивает их
на свет, наружу – как предупрежденье –
позорное молчание живых.
Потеря памяти. Потеря зренья.
 
Пока роятся факелы в ночи,
и люди снова заживо сгорают,
и радуются смерти палачи,
не кончена вторая мировая.
 
И вновь держать дебальцевский окоп,
когда его огнём разворотили
до дедовских могил – и вражьих толп
опять не подпускать к Саур-Могиле.
 
Чу
 
Чудь белоглазая ждёт, когда тронется лёд.
Колокол в голос рыдает над новгородским вече.
Разве упомнишь, какой нынче век и год?
Разве забудешь, каким побоищем мечен
возглас “Вставайте!..”, с которым Прокофьев берёт аккорд,
и вот уже снова бронёю бряцают с Запада, ибо
имя Прокофьева держит Донецкий аэропорт,
и в полном доспехе уходит под воду ливонский киборг.
 

.

Loading...
Loading...