Юрий Беридзе. Когда осела пыль от взрыва…

После увольнения с военной службы работал ответственным редактором в информационном агентстве «Интерфакс-Агентство военных новостей». В настоящее время - главный редактор газеты «Российская кооперация».
Член Союза писателей России, Союза писателей Луганской народной республики.


 
Сепаратист

Когда осела пыль от взрыва,
над домом дым завис, когтист...
Мужик спокойно, без надрыва,
сказал, что он – сепаратист.
Что он до смерти неизбежной
отныне – ватник, колорад,
но он не примет незалежность,
которую вещает «Град»,
в которой войско атакует
не вражий дот, а дом в саду.
Не примет неньку он такую –
ни подобру, ни по суду,
не примет ни за что на свете –
уж лучше сразу наповал…
Сказал мужик: вот Бог – свидетель,
и крест на том поцеловал…
 
Спасы на крови

На серой ткани мешковин,
как шрамы, грубые плетенья…
Кто звал вас, спасы на крови,
в когда-то мирные селенья?
Вихрастый хлопчик не встаёт,
ему июль уже не нужен –
он выпит смертью до краёв,
до ложа мягкого из стружек,
до каменеющих в слезах
отца и матери над сыном,
до слов, которых не сказать –
они из горла кровью хлынут…
 
Вышиванка

Там, где нынче в полях вышивают узор
не стежком, а свинцовыми швами,
там «Игла» и для ангелов тоже резон
для отмены полётов над нами…
Но с нелётной погодой не могут они
примириться – и гибнут без счёта,
и идут по стране окаянные дни,
и на небе зияют пустоты,
а узоры, кровя, покрывают поля,
прошивают навылет живое –
и глядит в небеса мертвым взглядом земля,
и молчанье её - гробовое…
 
Мой сын уходит на войну...

Мой сын уходит на войну, а небо плачет над Говерлой,
и ветры, вспомнив старину, уныло тянут «щэ нэ вмэрла»…
А сын и без горилки пьян, хороший мальчик, но упрямый,
мне говорит «ну, что ты, мам?» и, спохватившись, «шо ты, мамо?»…
А что я, шо я – кто поймёт, когда и сын понять не хочет,
а над Говерлой - не налёт, гроза раскатисто грохочет,
и я молчу, почти сомлев, и на пол падает икона…
А ветры тянут свой напев про «щэ нэ вмэрла» похоронно…
 
Проводы

Не блюзы - марши над землей звучат.
Старухи крестят истово внучат,
иных судеб и музык им желая.
 
А хлопцы рады: погуляем, брат!
Глаза сияют - не кровоточат,
и кровь бурлит - горячая, дурная.
 
А старики, прицельно щуря глаз,
понятливо вздыхают: что ж, приказ...
Гордятся внуками и ждут утраты.
 
Гремит оркестр, как пьяный тарантас,
в расход уходит жизненный запас,
по большинству покуда не женатый.
 
И матери, извывшись, исслезясь,
тенями за кровинками скользя,
заходятся в молитвах: Боже, внемли!
 
Как суки, потерявшие щенят,
уже не плачут, а скулят, скулят -
и бездыханно падают на землю...
 
Божьи чада

В полный рост отрыв окопы,
спит усталый ратный люд.
Смотрит неба глаз циклопий,
воспалён, кровав и лют,
ждёт, когда, свинцовым свистом
сны случайные вспугнув,
новый день, жесток, неистов,
всех поднимет на войну,
оба воинских становья –
и чужое, и моё…
И взлетят к набрякшим кровью
тучам, злым, как вороньё,
комья, выбитые «Градом»,
из земли, что здесь казнят,
и вот эти Божьи чада,
что пока в окопах спят…
 
Какое небо

Я ложусь на поле боя,
как на поле васильковом…
Ох, и небо голубое –
я не видывал такого
никогда, ни разу, что вы!
До сих пор, пока сегодня
не был нежно поцелован
пулей, выбившей из полдня…
Пулей щедрой, давшей вволю
насмотреться в небо это
на моем последнем поле
под таким небесным цветом…
 
Жалею

Снег уже припорошил глаза,
небо в них стекленеет…
Я бы мог напоследок сказать,
что не смерть – панацея
от беды, мной оставленной вам,
от снарядных разрывов,
но уже не даются слова –
и лежу молчаливо…
Без меня вам отныне искать,
если есть, панацею,
если нет – воевать, бедовать…
Я лежу и жалею…
Не себя - тут жалей, не жалей,
толку в этом не сыщешь…
Жаль, что мы так прошлись по земле,
что на ней - пепелище…
 
Впустую

Свинцовая вьюга мела и мела -
и вымела поле до мрака.
Господь спотыкался о наши тела
и плакал,
и плакал,
и плакал…
В бессилье своём не стыдился он слёз,
и некому было утешить,
лишь где-то кого-то оплакивал пёс
кромешно,
кромешно,
кромешно…
Но песий отчаянный горестный вой
и горькие всхлипы Господни
звучали над выжженной той стороной
впустую,
напрасно,
бесплодно…
 
 
Одна шестая

Сколько знаю эту землю
и насельников на ней -
всё от них я неотъемлем,
словно поросль от корней.
А, чего скрывать: бывает
в горле ком от тошноты...
Что ж, моя одна шестая
всё ж горазда на финты
да на выверты такие,
что Господь меня прости,
только это ведь Россия,
а не ангел во плоти...
Велика, смутна, прекрасна,
разношёрстна - в ней всего:
в ней и счастья и несчастья,
как на севере снегов.
Вот и дряни тоже много,
но не век с ней вековать,
и метёшь и чистишь погань,
засучивши рукава,
строишь дом, завод, плотину,
строишь, если нужно, взвод,
строишь в небе журавлиный
клин, собравшийся в полёт,
строишь старую гитару,
строишь песню для души,
самолётные ангары
и, случается, стиши -
и всё крепче прорастаешь
в эту землю и народ,
и моя одна шестая
всё живёт,
живёт,
живёт...
 
Родные

Ивановы, Петровы, Рогожины, Чудаковы… И несть вам числа…
Все вы в землю когда-то уложены, и густая трава проросла
там, где вы полегли безымянными, где безвестными вы полегли,
где могил застарелыми шрамами вы остались на теле земли.
Мы вас помним. Мы плачем, не ведая, где нашли вы последний покой…
Да, в историю нашу победную кто-то пишет бесстрастной рукой,
что потери уже подытожены, кто безвестен – теперь навсегда,
Ивановы, Петровы, Рогожины, Чудаковы – ушли без следа…
В эту запись не верьте лукавую, в ней ни правды, ни совести нет,
так уж вышло, что встал над державою не рассвет, а почти беспросвет…
Верьте песням, которые сложены, верьте в тех, кто за вас постоит,
Ивановы, Петровы, Рогожины, Чудаковы родные мои…

.

Loading...
Loading...