Александр Рыжов. Письмо Инквизитору

Александр Рыжов родился 16 января 1974 года в г. Оленегорске Мурманской области. В 1997 году окончил Санкт-Петербургский государственный университет (факультет журналистики). С 1999 года — член Союза писателей России. Автор 22 книг, 11 из которых вышли в крупных московских издательствах: «Земля Тре» (АСТ, 2002), «Зрачок Индры» (Альфа-книга, 2006), «Литературные пророки» (Эксмо, 2007), «Гибель великих» (Гелеос, 2008), «Мобберы» («Аквилегия-М», 2014) и др.

Обладатель «Литературного Оскара» (Германия, 2010) и диплома Союза русскоязычных литераторов Австрии (2010). Лауреат литературной премии Баева-Подстаницкого (1996), премии губернатора Мурманской области за особый вклад в развитие культуры и искусства (2006), премии «Неизбывный вертоград» имени Николая Тряпкина (2011).

Седмица

В Кологриве, Пинске, Ельне

И т.д. — из края в край —

Сеет споры понедельник,

Сеет ссоры и раздрай.

Коли грянешься о камень

Костенеющей души,

Череп стискивай руками,

Словно треснутый кувшин.

Между Дафнисом и Хлоей

На безрыбье четверга

Обозначится скалою

Грубый раструб сапога.

Миг за мигом — пуля в пулю —

Так безжалостно-легко.

Следопыта обманули

Злые оттиски подков.

Дни ломаются, как спички.

Лишь среда в излуках рук

И удобна и привычна,

Как прокуренный мундштук.

Час просрочен и растрачен,

Век забвением обвит.

Плачем клич переиначен,

Вздох взрывается навзрыд.

Жизнь давно на тонкой спице

Виснет нищенской сумой,

Но за отмершей седмицей

День мерещится восьмой.

 

х хх

Вечер грусть навертел

На вертел.

Град гремит в пустоте —

Твердь по тверди.

Бьет тоска да с носка —

По лицам.

На сукне сюртука —

Шлица к шлице.

Спрячься, сабель размах,

В проулок!

На шести на шагах —

Дуло к дулу.

И без промаха, влет —

Как птаху.

Что пришло, то уйдет.

Прахом к праху.

 

х хх

Это было даже очень невпопад,

Наудачу и как будто не в строку.

За стеклом светло струился снегопад,

И к ладоням лунный ластился лоскут.

Оттоманка томно в комнате плыла,

Словно сонный перегруженный баркас.

А в углах лепилась угольная мгла

Между полом и подметкой потолка.

Пахло спальней. Пахло потом. И впотьмах

Что-то трудное творилось налегке.

С подлокотников стекала бахрома

И пятнала пыльный палевый паркет.

Скрипы, шелесты. Портьерная парча.

А за окнами — сугробы и мороз.

Это было даже слишком невзначай,

Ненароком и как будто не всерьез.

Ночь глуха была, вдобавок и слепа.

В шкаф заброшен, не шуршал притихший шелк.

Это было даже очень невпопад.

Это было даже слишком хорошо.

 

х хх

Мне ненавистен вид дремотно

Склоненных друг ко другу лбов.

Не терпит робости работа,

Не знает лености любовь.

Под скрип уключин, поперечин

Драккар покинул тихий грот,

И жаждет жертвы наконечник

Стрелы, отправленной в полет.

И нет уже пути обратно,

Лазейки для сомнений нет.

Сто-,

пятисот-,

тысячекратно

Ускорен ход твоих планет.

Не верь, что будешь ты изласкан.

Скорей всего — пойдешь ко дну.

Но счастье

пусть

хотя бы лацкана

Коснется,

мимо прошмыгнув.

 

х хх

На завтра – минус восемна…

А впрочем, все расчеты – мимо.

Зима безмерно холодна.

Жизнь холодна неизмеримо.

Бывает же такое зло:

Как передать души остылость,

Десятизначную постылость

Через двузначное число?

 

х хх

Я вчера на улице отца встретил.

Он без шапки был, в пальто старом.

В этот день холодный дул ветер,

И вихрился снег над тротуаром.

Между нами было — всего малость:

Два сугроба…

По прямой — шагов десять.

Отчего-то сердце вдруг сжалось,

Слезной каплей в небе сверкнул месяц.

Не спешил отец, гулял словно,

Сигарету мял, дышал дымом.

Я бы подошел — на полслова.

Я бы не сумел пройти мимо.

Я б сказал:

«Прости, звоню реже,

Чем хотел бы. Что ж… дела, мать их…

Завтра заскочу, по сто врежем,

Переговорим… Бывай, батя!»

Он бы мне сказал: «Бывай, неслух…

И в кого ты весь такой умный?»

Засмеялся б я,

Не знал если б,

Что отец давным-давно умер.

 

х хх

Все продумано четко: проводят с почетом

Под дежурные речи о райских пичугах.

Там, на небе, конторские щелкают счеты,

Чтобы точно зачесть и грехи, и заслуги.

Но и чистых душой, и на слабости падких

Без разбора сгребут — сколь бы счетам ни щелкать,

Рассуют по архивным засаленным папкам

И задвинут на самую дальнюю полку.

 

Эпидемия

Вот же выкинула коленце

Эта прОклятая зима:

Эпидемия инфлюэнцы

В наши вламывается дома.

Ночь полярная — черный саван.

Месяц — как воспаленный глаз.

Безысходно так и гнусаво

Песнь метельная растеклась.

Сесть на кухне, ссутулить плечи

И сквозь рюмку глядеть на снег…

Инфлюэнцу как будто лечат,

Но усталость от жизни — нет.

Выжав силы,

Связав,

Стреножив,

Рвет нас нынче на лоскуты

Эпидемия безнадежья,

Эпидемия пустоты.

Каплет свет с фонаря слепого,

Точно гаснущих грез гнилье…

Инфлюэнца — всего лишь повод

Не цепляться за бытиё.

Покачнуться у края бездны

И скользнуть в нее — мол, судьба…

Не осудит никто болезного

И не скажет в укор: слабак!

Так отмучиться, оттерпеться,

Отмечтать — и уйти ко дну.

Эпидемия инфлюэнцы

Рушит души.

Тела.

Страну.

 

х хх

Дождливый вечер

Скукожен скукой,

Как будто вечность

Вошла без стука

Со взглядом строгим

И осовелым.

И на пороге

Заиндевела.

А двери — настежь,

Мир — нараспашку!

А я ей: «Здрасьте» —

И с водкой фляжку.

Мне б сразу с места

Туда, на волю,

Где, словно тесто,

Раскисло поле,

Где месят грозы

Дождей окрошку…

Хотелось — в россыпь.

Но проще — в лежку.

Хотелось — оземь

И сразу — в выси.

Но вышло — в прозе.

Не львиным — лисьим

Шажком впритирку

По самой кромке…

Смотри-ка: мир как

Ветрами скомкан!

Да к черту вечность!

Руби поленья!

Себя увечим

Сонливой ленью.

Уж лучше в прорубь,

Чем на полати.

Дорог-то — прорва!

Узду наладим

И с места — в одурь!

Лошадку — плетью.

И через броды,

И через годы,

Через столетья —

По лихолетью,

По лихолетью…

 

х хх

Жизнь едва ли длиннее моей руки.

Мир немногим просторней пивной бутылки.

Время мерно сдвигает материки,

Проливая столетья, как кровь в опилки.

Все мельчает, съеживается, дрожит,

Словно лист осенний — сухой и чахлый.

Коли спицы есть — так давай, вяжи,

Пропустив дремоту в себя

И дряхлость.

Шлепанцами шаркает эконом.

За шпалерой вечность скребет мышонком.

И брюзжит Вселенная под окном,

Как пустая вздорная старушонка.

 

х хх

Как идет тебе это платье!

Из волнительно-дерзкой ткани,

С колыхающимся подолом…

И сапожки на каблучках.

Не в пример надоевшим джинсам

Из некачественной дерюги,

Этим грубым полуботинкам

И растянутым свитерам.

Да, я знаю, что здесь не климат,

Преотвратнейшая погода,

На морозе коленки зябнут…

Но ведь, черт возьми, красота!

Ты шагай в этом платье дивном

С колыхающимся подолом

Через горести и напасти —

Как траву, их сминай легко!

И когда меня вдруг не станет,

Пусть же в цокоте каблучковом

Оживет хоть на миг биенье

Сердца глупого моего…

 

Письмо Инквизитору

Здравствуй, Инквизитор мой! Не устал?

Намахался знатно — без выходных.

Работенка вроде бы и проста,

Но смоги — без продыху — да под дых!

Что ни день — наотмашь и до крови.

Что ни час, то дыба мне на юру.

Выкрученных нервов не оживить,

Это хуже выломанных рук.

Что ни день — то кожу с меня долой,

И на палку жилы — к витку виток.

Инквизитор ловкий и удалой,

Дел своих заплечных большой знаток.

Это бы старание — всем в пример.

Эту бы фантазию — всем в урок.

Ты не терпишь пауз и полумер.

Трудовые подвиги — на поток!

Ты поплюй в ладони, возьмись за гуж —

В смысле, за топор или за петлю.

Рви меня на части, сгибай в дугу…

Я тебя, безжалостного, люблю.

Сколь же пользы в буднях твоих, герой,

Виртуоз великого ремесла,

Высшей справедливости часовой,

Охранитель грани Добра и Зла!

У тебя мозоли и волдыри,

От натуги ноет то там, то здесь…

Ты меня, бесстыжего, не кори —

Лучше вбей мне в раны еще гвоздей.

Всё, мучитель милостивый, приму:

Адову ли печь, иордани стынь…

Слава Инквизитору моему

Ныне и вовеки веков!

Аминь.

 

Ода коньяку

Очень хочется коньяку,

Чтобы лыко опять в строку,

И плевать, сколько раз кукушка

Прогорланит свое «ку-ку».

Бесконьячная жизнь пуста,

Бесконьячная кровь густа.

Не взыграет она, покуда

Не раздавишь хотя б полста.

С коньяком я давно знаком,

Коньяком я давно влеком

В мир, который из окон оком

Не окинуть нам испокон.

Глухарями ли на току,

Соловьями ли на суку

Грянут помыслы, коли хватит

На веку моем коньяку.

 

х хх

В этой битве триумфаторов не будет.

В этой битве все безжалостно и страшно.

Победителей, равно как проигравших,

Проклянут и одинаково осудят.

Эта битва — преподлейшая потеха.

Злой затейник сочинил дурную пьеску

И стоит за полинялой занавеской,

Сотрясаясь от безудержного смеха.

Это было бы нелепо все и странно,

Если бы не повторялось многократно.

Мир давно лишился звания театра

И разжалован в дрянные балаганы.

 

.

Loading...
Loading...