Юрий Макусинский. В ночные небеса мы смотрим по-собачьи

Юрий Макусинский - русский украинец, православный (РПЦ). Родился 8 мая 1958 года в городе Умань, Черкасской области УССР. Там же закончил среднюю школу и год отработал на стройке плиточником и кровельщиком.

До 24 лет жил сначала в Вязьме, в Москве, потом в Крыму, где родился первенец — сын Илья, далее —  в Подмосковье, в Донецке, в Туле и снова в Москве и в Крыму.

Трудился в основном в строительных конторах, занимаясь параллельно любительским кинематографом и литературными опытами. Очень много времени посвящал искусству и технологии фотографирования. В 1982 году переехал в г. Чудово Новгородской области, где познакомился со своей будущей супругой —  Ириной Королевой. В 1983 году переехал в Ленинград.

С 1988 по 2001 состоял в штате киностудии «Ленфильм» в различных должностях: режиссер группы видеохроники, оператор, ведущий инженер цеха звукозаписи, начальник видеоцентра (ТВЦ) и т. п.

Преподавал в 1986 году Ленинградском кинотехникуме предмет «Эстетика». Служил доцентом на кафедре киножурналистики СПб ГУКИТ (Университет кино и телевидения в Санкт-Петербурге) с 2011 по 2013 гг.

С 2013 года и по сей день состоит в должности старшего научного сотрудника в НИИТИАГ (научно-исследовательский институт теории и истории архитектуры и градостроительства).

В настоящее время живет в Санкт-Петербурге. По образу жизни — фрилансер. Образование — высшее: Ленинградский институт культуры по профилю «Руководитель самодеятельной киностудии и фотоклуба». Счастливо женат, трое детей.

В апреле 2018 года в Издательском доме «Коло» выходит долгожданная книга сонетов петербургского поэта Юрия Макусинского «Времена года» — явление уникальное в современной русской поэзии. Предваряя выход книги, мы публикуем статью писателя Алексея Козлачкова о сонетной форме, как магической структуре мироустройства, и о том, как сонет и Макусинский нашли друг друга.

Вместе со статьей Алексея Козлачкова публикуем также выборку стихов из книги.

 

 

Сонет не терпит суеты

(О поэзии Юрия Макусинского)

Юрий Макусинский написал книгу сонетов. Вот кто сейчас пишет сонеты? Почти никто. Часто современный поэт выдавливает из себя необъятную и малоструктурированную поэтическую субстанцию, напоминающую убежавшее тесто или пену от внезапно сработавшего на стене огнетушителя.

Между тем сонет — это, можно сказать, золотая матрица европейской лирической рефлексии, канон вербализации поэтического вдохновения, видимо и наиболее соответствующий структуре восприятия европейского сознания. С некоторой долей запальчивого максимализма можно сказать, что всё остальное послесредневековое европейское стихотворчество это перешептывание за спиной сонета, подобно тому как живопись — это каракули за пределами иконописной доски. А сам сонет, кроме того, впитал еще и торжественно-возвышенную тональность христианской гимнографии и одухотворенный схематизм средневековой схоластики.

В «правильном» сонете рефлексия структурирована по логической схеме: тезис—антитезис—синтез. Поди впишись, легче выдавливать из тюбика томатную пасту «словотворчества» в неперевариваемых потребителем количествах. Ведь провозвестники творческих свобод и новаторств всех времен — это люди, часто не прошедшие инициации каноном, не превозмогшие его в ученическом смысле и потому уже творчески бесплодные.

Канон или даже его останки, отзвуки — вообще гарантия хоть какого-то смысла творчества; у сочинителей, от него отмахивающихся с высоты хлипкого гнездовья «творческих свобод», в результате очень часто и получается это «бессмысленное количество».

И конечно же, сонет, как никакая другая форма, «не терпит суеты» ни в смысле конструктивном — прилаживания и оттачивания смыслообразующей конструкции, ни в смысле говорения о глупостях и пустяках. Сквозь структуру сонета всегда просверкивает трансцендентное, а ежели случилось так, что не просверкнуло, то — напрасны были старания и наморщивание лба, и сонет это обнаруживает как никакое другое высокое упражнение. И в этом его родовая преемственность от христианской и библейской поэзии.

Сдерживает ли канон или освобождает? — вот вечный вопрос, применимый, конечно, и к сонету. Выдающийся богослов, автор знаменитого исследования об иконе отец Павел Флоренский считал, что в творчестве «...канон никогда не служил помехой, и трудные канонические формы во всех отраслях искусства всегда были только оселком, на котором ломались ничтожества и заострялись настоящие дарования» (Флоренский П. А. Иконостас: Избранные труды по искусству. СПб, 1993. С. 62.) .

Сам Юрий Макусинский считает, что, когда он около двадцати лет назад впервые и еще не столь решительно обратился к сонетной форме, она его сдерживала, с ней приходилось вести тяжкую борьбу с переменным успехом. Но с накоплением опытов сонетосложения форма вывела его к необыкновенной свободе, недоступной в других стихотворных формах и жанрах.

Речь о жанрах здесь идет потому, что сонет это теперь уже не просто форма, а форма, именно ставшая жанром, хотя теоретики сонета по этому поводу до сих пор путаются и иногда сбиваются на невнятную скороговорку. Но мы знаем, что сонет — эта итальянская позднесредневековая причуда — постепенно, с накоплением присущего именно ему тематического арсенала, становится особым жанром поэзии. Примерно с тех же времен множатся попытки теоретического и даже философско-богословского осмысления сонета, не прекращающиеся и по сию пору. Сама попытка теоретического осмысления сонета в трактатах и стихах — собственно сонетах же — стала уже давно одной из неотъемлемых особенностей жанра, чуть ли не обязательных. Своего рода сонетная рефлексия над самим сонетом, к которой причастны Китс, Бернс, Вордсворт, Шлегель, Лопе де Вега и наш Пушкин: «Суровый Дант не призерал сонета...». Не избежал этой навязчивой «сонетной рефлексии» и сам Макусинский — сонеты «Ученик Петрарки», «Алгебра ремесла».

Мой тезис прям и прост: создать сонет

способен всякий, знающий законы...

Макусинский вообще легко рассуждает в стихах, к чему, несомненно, подвигает автора сама сонетная форма, и это никогда не выглядит ученым занудством, от чего также страхует форма (просто универсальные качества — и провоцирует и уберегает) . Однако способность рассуждать, то есть судить об этом или о том, а не выплескивать порывы и эмоции, — это внутренняя расположенность самого поэта, поскольку не только поэт выбирает сонет (сидит, роется в правилах стихосложения и решает — дай-ка я буду писать сонеты), но и сонет выбирает поэта в каком-то философско-метафорическом смысле. То есть «выбор» взаимный. Сонет, как живое существо, «примеряет» на себя то одного поэта, то другого, и остается с тем, с кем ему не жмет, не трещит по швам, не колется. Макусинскому с сонетом легко, они друг другу не жмут и не колются. По мнению одного из самых ярких и значительных теоретиков сонета уже в XX веке немецкого поэта Иоганнеса Бехера, сонет притягивает поэтов с повышенной структурностью и логичностью лирического мышления.

Кстати, Бехер в своей работе «Философия сонета, или Маленькое наставление по сонету»  (Вопросы литературы. 1965. № 10. С. 190–208.) действительно выступает самым ярким апологетом, верным рыцарем и проповедником сонетной формы. Из его вдохновенных рассуждений о сонете выходит, что сонетная форма является своего рода живой поэтической моделью мира, проникнутой всеми его соками, токами и высоким напряжением. Но сонет это не только модель для разглядывания-изучения, но еще и модель действующая, обладающая магической силой. Создавая сонет, ты всякий раз вмешиваешься в «муз ыку сфер» с существенно большей силой, чем во всех других случаях, ибо сонет — это именно та тональность, тот лад, та мелодия — созвучная небесной, и мир от этого переустраивается; может быть, еще не до конца ясно как.

А еще сонет требует изрядного бесстрашия от берущихся за него, не меньшего, например, чем роман. И если роман требует мужества терпения и усидчивости, мужества крупного замаха иногда на годы писанины, то сонет — почти каждо- дневного бесстрашия завершать начатое. Дело только кажется простым, ведь не каждое брошенное, оставленное на «пусть читатель додумает», есть завершенное. Это легче сделать в других лирических и не лирических жанрах; прелесть неопределенности, многозначительной вариативности и всех этих «открытых концов» — это не для сонета. Сонетом руководит неотвратимость конца, сформулированного итога. В сонете довольно скоро (едва начавшись) наступает время итожить — «считать баранов», от этого часто зависит общее эстетическое и эмоциональное восприятие стихотворения. И уже это многим не под силу! А разве не страх неотвратимого конца и необходимости «подведения итогов» и есть главный страх человека? И шире — страх перед всякой ясностью, определенностью, «посмотреть правде в глаза», перекладывание домыслов, а следовательно, и ответственности на «другого», на читателя... У некоторых людей (у многих) это превращается в болезнь — невозможность, да и нежелание сформулировать мысль, ведь легче заполнять пространства фаршем неопределенности. Ведь чтоб закончить «просто мысль», нужно «просто бесстрашие», которого может не достать.

А вот вы представляете, сколько нужно интеллектуального (но и — экзистенциального) бесстрашия, чтобы завершить целых 209 сонетов — столько в книге?!

Юрию Макусинскому как будто недостаточно «оков» классического сонета, и он еще втискивает свою музу в испанский сапог «сплошного» сонета, это который на две сквозные рифмы. Ни мысли, ни чувству, обставленным со всех сторон строгой ритмикой, строфикой и рифмой, не вильнуть в сторону, не раскинуться широко, не поплыть без руля и ветрил. Для кого-то это бы было концом мыслечувстования, концом поэтической рефлексии, но, кажется, не для Макусинского. Он, как древнехристианский подвижник, исходит, видимо, из того, что чем тяжелее вериги, круче пост и глубже раны самобичевания, тем выше дух. Мне кажется, что это напрасная аскеза, но фанатикам нормальные люди не указ, в конце концов именно фанатики творят всё значительное: открывают континенты, основывают религиозные школы, разрушают цивилизации, пишут книги сонетов...

В книге «Имена года» кроме двух или трех классических сонетов все остальные — «сплошные».

Берешь одно стихотворение — и оно совершенно, им восхищаешься, но кто нынче будет читать много сонетов подряд, даже и совершенных, это же какая работа! Чтение сонетов ведь тоже аскеза, может быть не такая радикальная, как их писание, но всё же... И это понятно: подвиги аскетизма доступны для понимания лишь ставшим на путь аскетизма.

В книге Юрия Макусинского практически нет слабых стихотворений, я лично не нашел. Его даже цитировать сложно, трудно отдать предпочтение, да и сама сонетная форма мало расположена к цитированию. Вынуть из сонета часть — это практически лишить смысла и часть, и целое.

В книге «Имена года» есть тематические разделы, но они, как мне кажется, весьма условны. Ведь не писались же сонеты специально «в тему», чтоб попасть в соответствующий раздел, а просто вот, например, думает поэт о детстве «в рабочем поселке» (раздел в книге) — и эти мысли уже и «думаются» им в сонетной форме. А потом взгляд поэта обратился на что-то еще, и «написался» еще один сонет. Поэтому «тематические разделы» — просто регистрация внимания поэта на том или ином событии или предмете за три примерно года, пока писалась эта книга. Ведь книга сонетов это не роман в стихах, не повествование о жизни, это «собрание романов»; поскольку сонет универсален, он уже сам по себе роман.

Хотя надо сказать, что читателю будет легко осуществлять навигацию по книге, разделенной авторскими тематическими разделами — их одиннадцать. Понятно, что в разделе «Крымские каникулы» речь пойдет о Крыме — даны замечательные крымские зарисовки, а в «Путевых заметках» — не перепутаешь — о путешествиях: даны портреты европейских городов, кстати очень точные. Ведь это тоже древняя игра — заметить существенное, характерное в незнакомом. Я бы обратил особое внимание читателя на чуть ли не единственный в современной поэзии почти годовой очерк основных христианских праздников и сопутствующие им переживания в разделе «Имена года»; на опыты отвлеченного философствования в «Акцентах», а также на удачные портреты и аллегории в разделе «Несуразные вещи». Очень яркий военный раздел «Линия фронта», лично мне запал в душу сонет «Молитва новобранца» — прекрасный образец удачного художественного перевоплощения.

Внимания достойны все разделы и все сонеты, как я уже говорил, слабых стихотворений в книге Юрия Макусинского нет. В этом смысле читать ее легко — как Библию, с любого места.

Алексей Козлачков 

 

Рождественский сочельник

У ангелов теперь забот невпроворот,

в рождественскую ночь не может быть иначе:

здесь мерзнут в нищете, а там от боли плачут,

и кто-то без любви и радости живет.

 

Как миг очередной отсчитывая год

на кухне, в кабаке, в метро или на даче,

мы верим в чудеса и праздники тем паче,

чем чаще лет своих свершаем оборот.

 

И даже если нас совсем никто не ждет,

и праздничную снедь под ёлкою не прячет,

в ночные небеса мы смотрим по-собачьи,

вкушая на бегу морозный кислород.

 

В сапфировый зенит, как мудрецы судачат,

восточная звезда и в этот раз взойдет.

01.01.2016

 

Ноктюрн

Глаза закрою — вижу образ твой

во сне пленительном: лучистые ресницы

и умный взгляд — насмешливо живой,

в котором блещут райские зарницы.

 

Мне без тебя — безрадостно. Я злой

и неприкаянный скитаюсь заграницей

ночами душными — и нищий и больной,

на все готовый. Даже застрелиться.

 

Но я воскресну и вернусь домой

из странствия. Перелистну страницу,

где жизнь, как сон — сплошные небылицы.

 

Вернусь к тебе — единственной, одной,

неповторимой, ласковой, родной —

чтоб навсегда и в этот раз влюбиться.

10.02.2018

 

Правило

Скупые праздники мы делим на двоих,

считаем деньги — тратим без оглядки

на радость робкую и на детей своих,

и с каждым черным днем играем в прятки.

 

Еще — мы молимся о мертвых и живых,

говеем бережно, но выпиваем в святки,

путей не ищем ложных и кривых,

свои возделывая и сады и грядки.

 

И все у нас, любимая, в порядке:

ты чистишь овощи, а я кропаю стих.

Мы всякий день живем по разнарядке

во славу Божию. И правил нет других.

 

На завтрак снова будут яйца всмятку,

а к вечеру — любовь в стихах моих.

03.02.2018

 

Отшельник

Я постигаю мир, не выходя из хижины,

всякая втуне мысль поймана и стреножена.

Сжата душа, как газ, и под давленьем сжижена,

топит она в псалмах истины непреложные.

 

Ты не найдешь меня, девочка моя рыжая,

ни в городском саду между пивными рожами,

ни на краю земли, где к небесам над крышами

ангелы до весны намертво приморожены.

 

Только как никогда стали с тобою ближе мы

именно потому, что не касаясь кожею,

каждый в своем раю любим чужого ближнего —

я, например, люблю выдуманную прохожую.

 

Может случиться так — скоро тебя увижу я:

вечером ты войдешь в маленькую прихожую.

23.12.2017

 

Источник

Здесь отдохнет в жару усталый путник,

вздремнет отшельник дряхлый и слепой,

и пес его, такой же бесприютный,

здесь долгожданный обретет покой.

 

Здесь вечность истекает поминутно

и мерно бьется струйкой золотой,

я слышу звуки арфы или лютни

и смех самаритянки молодой.

 

В тени густой, прохладной и уютной,

измученный крикливой суетой,

устав от странствий и от жизни мутной,

напьюсь воды прозрачной и святой.

 

Потом — усну, счастливый абсолютно,

а к ночи лев придет на водопой.

16.08.2016

 

Степной Крым

Люблю до слез твой выжженный пейзаж,

Таврида древняя! Запекшуюся блажь

и колорит твоих степей — убогий,

твое величие и твой характер строгий.

 

С утра, поймав хозяйственный кураж,

отару гонит пес — суровый страж —

по берегам ракушечным пологим

и по татарским тропкам и дорогам.

 

У дряхлой мызы самодельный пляж

кренится к морю. Завершив вираж

в жемчужном небе, чайка-недотрога

вдруг приземлится прямо мне под ноги.

 

И пригласит меня в ночной вояж —

читать созвездия или молиться Богу.

13.01.2018

 

Ода Крыму

Бодрит страна коллекционных вин —

враз изгоняет скуку, желчь и сплин

из организма, ждущего с тревогой

сюрпризов от нехоженой дороги.

 

По стариковски не сгибая спин

мы в горы тащимся — устали от равнин,

на всяком камне отдохнув немного,

за то, что живы, прославляем Бога.

 

О Крым — ты рай! Я твой заблудший сын,

твой менестрель, твой преданный акын.

Ты — моя юность в белоснежной тоге,

сюжет любви без утренней изжоги.

 

Ты — мой роман. Единственный. Один.

С веселою развязкой в эпилоге.

20.09.2017

 

Португалия

Там — океан вздыхает обо мне,

там золотятся облаки, как дыни,

там нет меня и ныне и в помине —

в прекрасной и загадочной стране.

 

Там хлопковые стены. По стене,

как миражи в молитвенной пустыне,

сюжеты азулежу — охра в синем:

пастушка, замок, рыцарь на коне.

 

Там светится волшебная вполне

часовня на задумчивой вершине,

там где-то — пляж, и девушка в бикини

резвится рыбкой в голубой волне.

 

Я кофе пью. Все прочее — во сне

как будто португальского Феллини.

12.08.2017

 

Будни в ноябре

Седая Балтика. Сиреневые сумерки.

Морозный ветер, город, гололед.

В крови эмоции застыли или умерли,

никто давно нас в гости не зовет.

 

Трещит между домами нудным зуммером

и бьется в окна чей-то вертолет,

шныряют чайки в воздухе прокуренном:

вовсю дымит Путиловский завод.

 

Все хорошо. До вторника у шурина

займем на жизнь. Сверстаем бутерброд.

И сядем у окна смотреть в нахмуренный

родной балтийский мокрый небосвод.

 

Мы будем ждать, что все-таки за бурыми

пустыми буднями наступит новый год.

26.11.2016

 

Север

И что с того, что солнца нет сегодня?

На то он — север, чтобы жить впотьмах:

весь день брожу по дому в преисподнем,

всю ночь привычно путаюсь в псалмах.

 

Непостных дум бесстыжие отродья

шумят в ушах и корчатся в перстах,

я их гоню молитвою Господней,

они горят в отместку — на устах.

 

Так и живу. Есть у меня в передней

скелет в шкафу. И есть рояль в кустах.

Есть даже хлеб. И даже рубль — последний.

Все остальное вроде на местах.

 

Вот только солнца нет. Оно намедни

застряло где-то в питерских мостах.

15.12.2014

 

Филиппов пост

Весь пост не ем ни мяса, ни людей:

декабрь явно не творец желаний.

Звонили в дверь. Дойду ли до дверей?

Нет, не дойду. Останусь на диване.

 

Не пью вина, не дергаю друзей

по пустякам. Как ежики в тумане

плывут слова молитвы — не моей,

но обо мне, лежащем на диване.

 

Мне холодно — зима. Свет фонарей

особенно уныл от ночи ранней,

и ум не верит, что к Царю царей

бредут в снегах верблюжьи караваны.

 

Волхвы придут в одну из тех ночей,

когда душа устанет на диване.

03.12.2014

 

Памяти Алексея Германа

В холодном воздухе рассвет неуловим,

над папертью, где по ладоням стертым

скользят монеты, плачет херувим

по нашим душам: по живым и мертвым.

 

В эфире — новости политики и спорта,

хоронят гения — спешит проститься с ним

бомонд и плебс. Над траурным эскортом

дождит февраль — по мертвым и живым.

 

Звенит в ушах надежды глас четвертый,

но стынет кровь, глазам немолодым

уже и солнце кажется лучиной.

 

С трудом вдыхая смерти воздух спертый,

за дым отечества я принимаю дым

над пепелищем родины пустынной.

24.02.2012

 

Двое в городе

Мимо дворцов, вокзалов и трамваев,

сверяя путь по звездам и крестам,

в цветных снегах московских утопая,

плывут Цветаева и Осип Мандельштам.

 

Их шаг нетороплив. Стезя — прямая.

Бредут по мостовым и по мостам,

лихих людей и дней не вспоминая,

в седьмое небо — к святочным светам.

 

Слова из горсти в горсть пересыпая,

не дав соприкоснуться рукавам,

они беседуют о чем-то в недрах рая,

но смысл речей их — недоступен нам.

 

Рождественские сумерки мерцают

и прилипают к мерзнущим губам.

11.01.2016

 

День Ксении

Святая блаженная мати Ксения,

сегодня пусть вторник — не воскресенье,

но звон колокольный церквей окрестных

купается радостно в небе пресном.

 

Терпеть поношения, грязь, лишения,

таскать кирпичи по ночам, служение

и Богу и граду — вот путь твой крестный,

Санкт-Петербурга прораб небесный.

 

Дыхание Вечности ты — дуновение,

а мы лишь пылинки ее мгновенные.

Ты нас собираешь в часовне тесной

и греешь заботой твоей чудесной.

 

Нам слышится Ангелов Божьих пение,

и голос твой слышен: «Христос Воскресе!»

06.02.2018

 

Заговенье

Владыко живота! Душа поет, как птица,

в темнице февраля и рвется на Восток.

И алгебре поста в который раз учиться

ленивому уму отпущен новый срок.

 

Пока еще зима. И даже снег — искрится.

На кронах воронье — Саврасову в упрек.

Но скоро зазвенит канон Андрея Критского:

молитвенный пора выплачивать оброк.

 

Везде пекут блины. И надо торопиться

промасленных чудес вкусить на посошок,

скоромный тур свершить по северной столице

и томно съесть в кафе творожный пирожок.

 

Потом смотреть в окно на фонари и лица,

пить крымское вино и наслаждаться впрок.

21.02.2017

 

Канон

Откуда плакать я начну теперь,

когда слова закончились, и долу

глаза опущены, и в рай закрыта дверь,

и перед ней стою — больной и голый.

 

Душа болит. Она рычит, как зверь,

и мечется за грозным частоколом

страстей животных — каинова дщерь,

раба рассудка в плоти долгополой.

 

Душа моя, рассудку ты не верь —

он обезболивает совести уколы,

лжет красоту ума, как лицемер,

не правды ищет, но творит крамолы.

 

Молитвой кроткою, душа моя, умерь

свои безумные и прочие глаголы!

22.02.2018

 

Радуница

Радуйся, мама, Христос Воскресе!

Помнишь, мы ели с тобой куличи?

Под фонограммы советских песен

мы вынимали их из печи.

 

Мало с тобой у нас было весен,

праздников не было — хоть кричи!

Голь, нищета, по сусекам плесень,

а по проспектам — одни ильичи.

 

Часто мне снится наш дом в Полесье,

сосны, поля, по весне — грачи.

Радуйся, мама, что Рай не тесен,

смерти там нет, нет и слез в ночи.

 

Если я Богу еще интересен —

места нам хватит. Да где ключи?

21.04.2015

 

Музыка грозы

Сначала где-то запоют басы и альт,

пригонит тучу теплый ветер с юга,

потом литавры громом загремят

и взвоют вихри словно центрифуги.

 

Вздохнет и рухнет небо на асфальт,

деревья разбегутся с перепугу,

затеют птицы истеричный гвалт

и кошки завопят на всю округу.

 

И вдруг сорвутся миллионы вольт

со всех катушек — засияют дуги,

затянет тракторист последний болт,

пройдется по полям небесным плугом.

 

Густым озоном засевая небеса

вовсю грохочет над Россиею гроза.

11.05.2016

 

Алгебра ремесла

Мой тезис прям и прост: создать сонет

способен всякий, знающий законы

стихосложения. Пусть даже не поэт,

пусть даже тот, с кем музы не знакомы.

 

Но только молвит он: «Да будет свет!»,

как грозный антитезис все резоны

наивной мысли вдруг сведет на нет,

и тьма погасит космос нерожденный.

 

Изящный синтез слов любой эстет

сочтет издевкой злой и изощренной

над вдохновением — эстетскою иконой,

в которой смысл подменен на цвет.

 

На это мастер, в алгебру влюбленный,

всегда готов дать творческий ответ.

18.02.2017

 

Русский язык

Язык мой — друг мой, альфа и омега,

мой космос, воздух, пища для ума,

садов пасхальных праздничная нега

и вешний город — люди и дома.

 

Язык мой — ключ и средство для побега

из той страны, где вечная зима,

где бес немой влечет меня по снегу

в безмолвие — там тишина и тьма.

 

Язык мой — порт для утлого ковчега,

сердечный компас в бури и шторма,

надежный кров для ужина с ночлегом,

сама любовь. И просто — жизнь сама.

 

Язык мой — русский. Вечности коллега.

Даров несметных Божьи закрома.

24.05.2017

Loading...