Арсений Ли


Постоянно публикуется в журналах "Урал", "Волга", "Арион"

ДОЧКИ-МАТЕРИ

1.
Девочка смотрит в окно,
очень внимательно смотрит.
Нет ничего,
    кроме вагона во тьме.
Электропоезд движется
в сказочный город Лобня.
Мама зевает в раме,
в самой её глубине.

2.
Сколько бы ни было, она, та же девочка:
первый бант — белый-белый,
первый поцелуй — смятый и скомканный.

Старая, брошенная и некрасивая,
она катит в своё Лианозово.

Повеситься-повеситься-повеситься.
Дура-дура…

* * *
Люди в метро страшны —
вот тебе ад земной,
перемещенье тел,
лучше молчи со мной.
Ртов шевеленье и
белый подземный свет…

Что-нибудь о любви.
Голоса нет.



* * *
Не жалобы рифмованные и
не сальное исчадье пубертата —
решил и переехал в тридцать три
туда, где в двадцать жить хотел, когда-то.

Над Яузой загаженной бродить,
плевать с моста в заплёванные воды,
внимательно искать и находить
повсюду подтверждение свободы
выбора и верности его.

Полгода наслаждаться миром этим,
по осени опять увидеть дно.
Замыслить новый переезд за этим
ещё один, уснуть у фонаря
на южной оконечности Европы.

Луна рисует контур корабля.
Завидна эта биография и география
прилив лобзает стопы.


* * *
Закрой глаза и посмотри вокруг
придуманный овеществится вдруг
и станет обитаемым на время.

Сомкни плотней, смотри не открывай
пусть с грохотом уралвагон-трамвай
тебя мотает по кривому кругу.

И вызванные в эту чехарду
опять живые, спят в своём аду,
не открывай, пусть отдохнут немного.


* * *
Давай, поэзия, умри уже скорей
не распаляй бесплодные надежды
уста безвольно разомкни и вежды
сомкни.

Не может статься, что бы хорошо,
всё завершиться очень, очень плохо.
Влюблённость — дура лживая, эпоха
равнодушная и ты.

Ну, что, давай, тихонько шелестя
скорее виртуальным, чем бумажным,
а всё — чужим, беспомощно вчерашним
черновиком — перебели.


POP-ART

Сердце бедное, — глупый резиновый мяч,
не скачи, не скачи.
Это детский, до боли, проигранный матч,
череда одинаковых неудач
и потерь незаметных почти.

Осень, если не жизни, то молодости.
Я от скуки тебя сочинил
чтобы сладкая мука,
чтоб чёрная кровь,
что бы не было сил, —

Ангел смерти, жеманница, пытка моя,
улыбнись мне накрашенным ртом,
а глаза, невозможные, злые глаза,
на потом.

* * *
Год неволи сознательной, —
сытый, беспомощный год.
Пожалей себя, клерк, —
Поканючь — не везёт, не везёт.

Всю неделю бездумно
Шагай, выдавай на-гора
Набирайся по пятницам
Глядь, и суббота прошла.

Фантазируй о бегстве безумном
В чужую страну.
Жди зарплаты,
таись и немотствуй
Готовься ко сну.

* * *

…Как сумасшедший с бритвою в руке.
А. Тарковский.

Чем же теперь оправдаешься, обормот
за всё, чего не было и всё, что на деле было.
Так и стоишь, озираясь, а время глядит вперёд
и улыбается страшной улыбкой дебила.

Вроде не финка, но что-то блестит в руке
может-быть лёгкий, переносной фонарик.
Капелька крови на правой твоей щеке —
ждёт не дождётся возмездия злой комарик.


Τερψιχόρα
Черты грубы и неумелы
как будто делал ученик,
но тела, ветренного тела
неподражаемый язык.

Пляши, безмолвная подруга,
не узнаваема ни кем.
Ни имени, ни даже звука.
Я нем.

RUS
1.
Здесь всё, о чём ни скажешь,
Всё молчит.
Тщедушный сад и ветхая ограда,
И карандаш часовни в гуще сада
Без грифеля торчит.

2.
Однажды в краеведческом музее —
когда-то церкви, церкви и сейчас —
я сковырнул со стенда о героях
родного края
нерезкий желто-серый фотоснимок —
немного всё-же странный для музея —
товарищеский групповой портрет.

3.
Как охотники над трофеем
над обломками самовластья
принимали картинные позы
четыре тени.

4.
Графит на обороте полустёрся —
не разобрать ни даты ни фамилий...
А впрочем — даже лиц не разобрать.

5.
Дай-думал — сохраню.
Не сохранил.

* * *
1.
Кто придумал в чернила
вливать молоко по ножу? —
торопливый восход я на пирсе с тобой подожду
цокнет рында как в вату, туман подымается, лодки бубнят,
рыба дремлет в пучине, тяжёлый блестит виноград.

2.
Плачь, Психея, слюнявый девчоночий рот разевай, до ушей город детских мечтаний и взрослых забот крепдешиновый ветер, прошей. Сумасшествуй, осенняя музыка, жги неопасный огонь. Упадай, голова воспалённая, на ледяную ладонь. Изнурительна детская-детская глупая связь, лето кончилось. Сказка закончилась. Оборвалась.

* * *
Пахнет мочой и мёдом на старом колхозном рынке.
Басмачи с бензокосами бреют газоны Стромынки.
Вольно мне рифмовать полуботинки-ботинки.

Девушка злая ушла, не сказав ни слова.
Я шнурую Кензо, рифма приходит снова.
— Счастья тебе, любимая, — на физии полшестого.

Где же наркотики-рокенрол и прочие сласти
Самогубительства? Боже, какие напасти!
Боже, какие мы нежные, но в нашей власти
строфу удлинить, слёзки вытереть, и следующей сказать — здрасте.


* * *
Чем же питаешься, муза, каким непотребством и дрянью,
стыдно сказать!
Где же твоё щебетание звонкое, свежее, прежнее,
где его взять?
С кем ты связалась, наложница, дурочка бедная,
кем же он стал?
Не улетай, существо прямокрылое,
это финал.

* * *
Лето, ленивое озеро,
крепкие икры дня
если ты всё же разлюбишь
не забывай меня.


РАЗЛУКА
— Мы въезжаем в тоннель — близорукий автобусный свет.
Машинально — вот деньги, мобильный, перчатки, билет.
Сколько ни проверяй, всё равно позабудешь одну.
Пусть себе обнимаются, глядя в карманную тьму
одиночества близкого. Тот же, кто их невзначай разлучит,
наблюдает в окно за мельканием тускло подсвеченных плит.     

* * *
Это большое тело, много в нём всяких штук,
за которыми глаз да глаз обязательно нужен —
Зубы и волосы, пальцы нелепых рук,
голос надтреснутый, верно, особенно голос.

Врать одинаково всем, не любить никого,
словно себя, точная, брат, наука.
Этот пустырь, прежде, просто сухой водоём.
Больше ни звука.
Buy cryptocurrency instantly and profitably · Suex Exchange
Loading...